Забытая всеми - Владарг Дельсат

и Навь, ибо сама я вернуться не смогу, но… Я не хочу возвращаться. В Нави спокойно, не больно и тихо, просто очень тихо. Поэтому я не хочу сама возвращаться, нет у меня больше сил…. Вот бы Алёнка ожила…

Глава шестнадцатая

Я прихожу в себя внезапно, скачком, никак не могу надышаться, будто всё ещё нахожусь там, среди разрывающей меня боли. Меня сразу же обнимают такие родные Серёжины руки, а я осознаю: там, в прошлом, царевна Несмеяна всё сделала правильно. И мамины объятия сейчас только подтверждают это. Сейчас соберусь с силами и расскажу. Только минуту в себя прийти — и расскажу…

— Не надо, малышка, — просит меня мама. — Мы знаем, нам Яга показывала всё, что ты видела.

— Вот почему я тебе тогда почти без условий помогла, — вздыхает наша легендарная. — Оплатила всё Несмеяна авансом… надо же, жизнь за жизнь…

— Мама, — почему-то мне очень легко так называть её сейчас, — Алёнка, она лагерница. Можно ли как-то узнать, сумела ли она вернуться?

— Мы будем искать, маленькая, — гладит она меня по голове. — А тебе и Серёже мы память притушим, чтобы детьми вы могли быть, не возражаешь?

— Спасибо, — улыбаюсь я. — Алёнка мне жизнь в испытаниях дважды спасла и собой пожертвовала.

— А ты пожертвовала собой ради меня, — ласково улыбается мне мамочка. — Ещё даже не зная, не видев меня никогда, ты отдала себя для того, чтобы я жила и чтобы мама…

— Несмеяна не хотела такой жизни сестре, — вздыхаю я. — Знаешь… Я ещё не знаю, каким царство наше стало, но уже вижу многое. А стражник тот, он выжил?

— Выжил, — кивает папа. — Не сумели его хитрость разгадать. Что же, Варвара, значит, не мелкой сошкой была… Ну да всё равно на колу упокоилась, да и опекуны Алёнкины, я подозреваю, тоже.

— Среди прочих, уморивших своих детей, — соглашается мама. — Так что вы оба пока отдохнёте, поедите, отваром вас напоим и поспите, а завтра уже детьми будете.

— И что нас ждёт? — осторожно интересуюсь я, после сна всё ещё чего-то опасаясь.

— Бал у нас через две недели, — усмехается папа, отчего мне холодно вмиг становится.

Я помню, как меня-Несмеяну танцевать учили, а вот как Машу — нет, но и первых воспоминаний хватает даже больше, чем нужно. Но мама всё понимает, с улыбкой гладя меня, и я осознаю: всё закончилось, больно не будет. Теперь уже никогда не будет больно, поэтому можно расслабиться и не думать о плохом. Главное, я поняла: когда я провалилась, Яга что-то сделала, отчего мою историю видели мои родные, поэтому, наверное, меня и обнимают сейчас все-все.

Сравнивая, что было и что сталось, я понимаю: всё я сделала правильно, потому что Милалика, ставшая мне настоящей мамой, просто святая. Почему-то я не помню жизнь Маши уже, зато память Несмеяны меня буквально давит, заставляя плакать. И молчаливый мой Серёжа всё понимает, позволяя мне спрятаться за ним хоть от всего мира. Хотя прятаться, наверное, и не нужно уже, но мне сейчас просто страшно не чувствовать его. Не знаю, почему так.

— Забыла совсем! — останавливается в дверях мамочка. — Ты же во сне в Академию ходишь!

— Ура! — радуются четверо визуально младших. — Нашего полку прибыло!

Мама рассказывает мне, что во сне мы оказались в Академии Сна и Грёз, позволяющую учиться ходить между мирами, ну и много ещё чего. Я слушаю эту историю, что-то припоминая, но не очень ясно. Мне кажется, история Несмеяны просто стёрла всё, что было с Машей, настолько оказавшись эмоциональной и болезненной. При этом…

Та девочка, Алёнка… Несмеяна, конечно, не могла распознать лагерное платье, но у меня знаний побольше, да и сколько фильмов «о войне» мы посмотрели. Потому испытания на пути к Яге были взяты из памяти маленькой девочки, замученной фашистами. Второй раз погибнуть в газовой камере — что может быть страшнее? Сейчас мама и Яга пытаются найти её и отследить весь путь, ведь в Тридевятом умереть насовсем невозможно. Особенно ребёнку. Именно поэтому я очень надеюсь её однажды найти, чтобы сказать «спасибо» за всё, что она сделала для запуганной царевны.

Так вот, об Академии. Там учат связи с разными мирами, учат ходить по снам, ну и многому чему прочему, поэтому нам будет чем заняться и кроме школы, в которую… ой, бал же ещё! Но это будет попозже, а сейчас нас надо покормить да спать уложить. Какая всё-таки память у Несмеяны страшная. И ведь не испугалась, пожертвовала собой ради всех. Ради того, чтобы сестрёнка была счастлива. Интересно, я теперешняя смогла бы так? Наверное, смогла бы, ведь у меня опыт-то какой… лучше бы его, конечно, не было, но он пока есть.

Нам пригасят память, мама с папой и лекари наши через такое проходили и не умерли. Это значит, что лет «до скольки получится», то есть до окончания школы мы станем не военными, а обычными девочкой и мальчиком, хоть и связанными истинной любовью. В царской семье именно истинная любовь скорее традиция. Компенсация она за всё то, что делается мамой, и не только ею. Значит… Получается, можно расслабиться?

— Всё закончилось, родная, — подтверждает уже спевшийся с тёзками Сережа. Когда успел только! — Теперь можно просто жить.

— Здорово, — подтверждаю я. — А ты тоже видел?

— Да куда там, — вздыхает он. — Меня ж сразу усыпили, чтобы не устроил, как дядя Серёжа сказал, «потанцевать». Так что рассказывай!

— Царевну эту, — начинаю я свой рассказ, — лупили часто и до упора. При этом родители выглядели айсбергами, но оказались заколдованными.

— И ты? — интересуется он.

— Не-а, — хмыкаю я в ответ. — Они меня скрестить с чудищем хотели, представляешь? Ну и не срослось.

Я рассказываю ему об услышанном, да действия свои, да поддержку стражника, а вот Серёже что-то во всём этом не нравится. Продолжаю рассказ о девочке, даже в Тридевятом сохранившей все характерные повадки, и тут он меня останавливает. Некоторое время о чём-то размышляет, а потом кивает будто сам себе.

— Демонстративно это слишком, — объясняет он мне. — Было бы наше время, сказал бы, что провокация против кого-то, но вот против кого — просто не могу понять.

— А могли активных бунтарей выискивать? — интересуюсь я. — Ну или… Или меня… Меня…

Тут меня захлёстывает понимание, и я начинаю просто дрожать, не в силах сказать ничего. Не ушедшая со всеми Талита мигом бросается ко мне, сразу же обнимая, а затем появляются и лекари. Вот не было их, а они вдруг хлоп — и уже вливают мне что-то в рот,