Из ада с любовью - Эрих Келлер

Знакомство с разнорабочим «Анимал Фарм» не обошлось без сюрпризов. Его товарищ, Артур Смит, производил впечатление человека легкомысленного и ничем не выдающегося, сам же Эрик Блэр, напротив, был мрачен, горяч (если не сказать – раздражителен) и почему-то Тони сразу не понравился. Их обоих Бернал представил как молодых талантливых авторов. Разумеется, левых.

– А это Тони Аллен, феноменальный кодер и криптоаналитик. Кстати, Блэр, Аллен тоже родился в Бенгалии.

Этого только не хватало! Конечно, после проверок в МИ5 глупо было опасаться «знакомых» из Калькутты, но всегда оставалась вероятность встречи с человеком из соседнего квартала…

– Я уехал из Бенгалии трехлетним ребенком, – почему-то недовольно ответил Блэр.

Тони вздохнул с облегчением.

– Разве ты не служил в колониальной полиции? – удивился Смит.

– В Бирме! В Бирме, а не в Бенгалии! – с еще большим раздражением сказал Блэр.

Тони не любил полицейских, даже бывших. Интересно, он стучит за деньги или по идейным соображениям?

– По мне, нет никакой разницы: что Бирма, что Бенгалия, – нисколько не смутившись, хмыкнул Смит.

– А между тем разница есть, и она существенна, – проворчал Блэр и, видимо решив быть вежливым, спросил: – Вы, Аллен, я думаю, тоже учились в Англии?

– Нет, я закончил колледж Дэвтона в Калькутте. Моей матери было не под силу оплачивать мое обучение, я получал стипендию.

– Кстати, у Блэра недавно вышел новый роман, что-то о комнатных растениях. Он продается в нашей книжной лавке, – сказал Бернал, но и это Блэра не умиротворило.

– Только не надо его покупать. Я бы ни за что его не опубликовал, если бы мне не нужны были деньги. Это вас, физиков и математиков, ласкает правительство и прощает вам левизну.

– На паровых котлах с термоядерным синтезом не ставят отметок о левизне их создателей, – немного свысока улыбнулся Мудрый.

Бридж закончился позорным и безоговорочным поражением итонцев, и без того нуждавшихся в деньгах. Несправедливо сравнивать школу и университет, но журналистам лучше не садиться играть против физика и математика. Молодые талантливые авторы с многозначительным видом делали глупейшие ходы, с трудом просчитывали расклад и наверняка думали, что Тони и Бернал фокусники (джентльмен не может обвинить в шулерстве другого джентльмена, даже если в глубине души очень этого хочет).

Левизна их тоже вызывала вопросы. Смит вообще не имел убеждений и исходил из глупого девчоночьего желания «чтобы всем было хорошо», а Блэр ненавидел Советскую Россию не меньше рейха – он вообще был склонен ненавидеть – и собирался бороться и с коммунизмом, и с фашизмом. Говорить о Ферме в первый день знакомства Тони не стал – это было бы слишком откровенно и навязчиво, а сам Блэр, похоже, скрывал от товарищей место своей работы. Наивные итонцы надеялись отыграться: договорились о встрече через три дня, в другом клубе – где подают не только книги и идеи, но и виски.

***

Сбоку лицо отставного лейтенанта было обыкновенным английским лицом: маленький выпуклый лоб под уходящим вверх черепом, английский бесформенный нос сливой, редкие жесткие черные волосы в усах и на бороденке, голова коротко остриженная, с сильной проседью, тон лица темно-желтый от загара… Но спереди что-то чрезвычайно знакомое чувствовалось в узеньких, зорких, ярко-кофейных глазках с разрезом наискось, в тревожном изгибе черных бровей, идущих от переносья кверху, в энергичной сухости кожи, крепко обтягивавшей мощные скулы, а главное, в общем выражении этого лица – злобного, насмешливого, умного, пожалуй даже высокомерного, но не человеческого, а скорее звериного, а еще вернее – лица, принадлежащего существу с другой планеты.

Глава 10

в которой похищают ребенка жирной Бетти, полковник Рейс допрашивает Салли Боулз, а в спальне Тони Аллена неожиданно появляется принцесса

Киру пришлось ждать больше часа – она и ее товарищи отправились на русский мюзикл, на который Тони идти наотрез отказался. О прибытии в Лондон труппы из Советской России не очень распространялись в прессе, а если и распространялись, то характеризовали мюзикл негативно – и политические обозреватели, и театральные критики. Только «Монинг стар», разумеется, дала ему высокую оценку, и этого молодым коммунистам было достаточно.

Кира захлебывалась от восторга, пересказывая содержание мюзикла, – на этот раз Тони привез ее к вулкану, но не возле доков, а в Сити. Они сидели на лавочке в волнах тепла, шедшего от огороженной огненной ямы, и на лицо Киры падал и красноватый свет лавы, и отраженный от кровли свет ночного Лондона. С этого места была отлично видна колокольня Сент-Мэри-ле-Боу.

– Ейный продюсир был настоящий немец, наци. Противный такой, с усиками, цирлих-манирлих… А у ней, преставь, был негритенок… Ну, сынок. И она его любила, хоть он и черненький. И вот этот гад решил ее опозорить при всех.

– Негритенок?

– Не, ну он же разве гад? Немец-перец-колбаса, конечно! И говорит: у белой женщины черный ребенок! И там всякое трали-вали. Она убежала плакать, думала, ее теперь все ненавидят. А все ржут с колбасника, что он так орет про черного ребенка, а она думает, что это с нее все ржут. А все наоборот, отобрали негритеночка у немца и стали петь ему песенки.

– Немцу? – переспросил Тони.

– Не, ну ты чё, за каким чертом немцу песенки?

– Не знаю, мало ли…

– Не, негритенку, конечно. Весь цирк, преставь! Все-все!

– Хором?

– Иди ты в задницу! Я ничего не буду гварить! – Кира надулась.

– Ну ладно, ладно… Я молчу.

– Ты вседа ржешь, как суслик! Чё я ни скажу – все те смешно!

– Я не смеюсь, я иронизирую. – Тони попытался ее обнять, но она вывернулась из-под его руки. – Ну не обижайся, крысенок…

– Я не обижаюсь, мне просто обидно… Я те рассказываю, а ты ржешь! А там так отпадно было, я дажа разревелась, как отпадно! И в конце она, вся такая беленькая, на маевку со всеми идет и поет… И музыка такая… такая… торжествующая.

– Торжественная?

– Не. Ну и торжественная тоже. Победная. «Мы любим родину как невесту и бережем ее как заботливую мать».

– А родина-то при чем? – не удержался Тони.

– Ну, в смысле, что у них люди дышат вольно, не как у нас или в Америке.

– Я же говорил – агитация.

– Ничё не агитация! Про любовь и ваще. Про добрых людей, понимаешь?

– Ну да. Все русские добрые, а немцы – злые.

– Ничё и нет. Там, межу прочим, дилектор цирка был самый добрый, а он тож был немец. И звали его как-то по-немецкому. А дочка евоная была Райка, ширли-мырли такая, и по-нашему гварила так ржачно!

– Тоже немка, что ли?

– Не, она была,