В шаге от Рая - Евгения Витальевна Кретова

и заглянула в глаза. – Тебя я любила другом. Как другу даровала все, что ты просил: власть, богатства, красивых женщин, новые земли и сильное, непобедимое войско. Подданные твои будут слагать легенды о твоей мудрости и справедливости. Ты станешь лучшим правителем всех времен, а царство твое войдет в летописи и будет поминаться твоими потомками многие века. Но все это хочешь ты отдать, чтобы быть рабом той… которой на самом деле нет.

Она посмотрела на него с сочувствием.

– Ты полюбил не меня, – вздохнула. – Тебя развратила моя магия. Но ты переболеешь, мой друг. Как больной оспой справляется с ней.

Каира коснулась губами его лба и отпустила Фариза.

– Прощай.

Стремительно поднявшись, она поднял меч и направилась по склону вниз, к мерцающему только для нее городу.

– Не уходи! Молю!.. Если ты не сделаешь это, я заставлю тебя!

Фариз коротко вскрикнул и пронзил свою грудь оставленным перед ним кинжалом. Металл со вздохом проник в плоть, на мгновение засветился ярко золотым, но тут же потух. Словно исчерпав все свои силы. Каира, наблюдавшая за тем, как медленно оседает тело великого полководца, покачала головой:

– Тому, кто так небрежен с собственной жизнью, не может быть даровано бессмертие, Фариз. Мне очень жаль.

Фариз рухнул на камни, горячая кровь потекла из раны, проливаясь на песок и исчезая в нем. В затухающем взгляде Фариза, словно марево над раскаленной пустыней покачивался, женский силуэт. Он все сильнее отдалялся от него. Но в тот миг, когда последний вздох покидал мужчину, он увидел, как осветилась женская фигурка, как упал на нее ярко-золотой свет, а стройная нога коснулась каменной мостовой. И в то же мгновение до него донеслись восторженные голоса, приветствовавшие возвращение своей царицы.

Седая гора

На Седой горе не принято было задерживаться. Хоть у дороги, хоть ближе к оврагу. Неспокойные места. Злые.

Путники, если их заставала на седой горе непогода или близилась ночь, поторапливали лошадей, чтобы дотянуть быстрее до ближайшего села. А там стучались в крайнюю избу да просились на ночлег.

Игнат знал о чем говорят старики. Знал и не спорил. Не его это дело – стариков высмеивать. Коли сказывают, что места злые, он так и поступал – обходил их стороной. Старался встать пораньше, да двинуться в путь, чтобы засветло миновать развилку да спуститься с горы. Там можно и выдохнуть, ослабить поводья, да остановиться у колодца, попросить воды испить, дать коням отдохнуть.

– Не езжай сегодня, – тревожилась мать, встав засветло, чтобы собрать сына в дорогу. – Как пройдет Макошина пятница, так и поехал бы.

– Так ярмарка, матушка. Кому товары мои опосля нужны будут, – Игнат смеялся, да подправлял сбруи на Петрушке, коне хоть бывалом, да проверенном.

Мать вздохнула, вернулась в избу. И уж потом, перекрестила сына вслед. Вздохнула.

Игнат посвистывал веселую песенку, поглядывал по сторонам, да лузгал семечки: хорошо едет, засветло не то что Седую гору минует, так и до города доберется. А там, переночевав, с утреца на ярмарку пойдет, лучшее место займет для торговли. Вез он нынче шкатулки малахитовые, да бусы яхонтовые да самоцветные – невестам на сарафаны да в приданое. От того и торопился, что после Макошиной недели начнется период сватовства да пышных свадебок. И товары его ох как пригодятся, можно всю зиму кашу с маслом да с солью есть и не тужить. А то и самому посвататься к кому.

Эта мысль его особенно грела. Сразу глаза застила Василиса, дочка кузнеца – девица ладная, работящая да веселая, от нее на душе молоком топленым расстилалось что-то вязкое да волнующее.

За мыслями своими и не заметил Игнат, как на вершину Седой горы забрался. Так и проехал бы до самой деревни, да только на вершине Петрушка встал, как в землю врос.

– Н-но, – поднажал Игнат, взялся за кнут. Да только конь верный по сторонам озирается, с ноги на ногу переминается, удары на спину принимает, ржет жалобно и будто даже виновато. Но с места не сходит. – Да что ты, скотина безрогая!

Парень соскочил с телеги, в сердцах ударил коня по крупу, огляделся: над верхушками сосен собирался туман, медленно опускался на гору, кутая ее, словно саваном. В воздухе запахло дождем и грозой. А вместе с запахами надвигались и странные звуки, окружали парня, стелились ковром, разливаясь по камням.

– Ж-живой… Ч-человек, – шептал туман и парню почудилось, будто кто коснулся его руки.

– А ну! – крикнул грозно. – Чур меня!

И перекрестился как учили старики. Туман разразился тихим хохотом, будто горох рассыпался.

– Смеш-шной… Чураетс-сся!.. Оставим его себе?!

Игнат схватился правой рукой за нательный крест, хватил Петрушку под уздцы, зажмурился да шагнул вперед. С опаской, прощупывая каждый камешек под носками, но вперед, надеясь, что не сойдет с дороги да не оступится. Зашептал молитву.

– Ишь ты…

Перед ним выросла фигура, заслонила собой остатки солнца – Игнат ослеп, не видя его даже сквозь опущенные ресницы, будто гора перед ним выросла в одно мгновение.

– Господи, помилуй… – прошептал.

Петрушка снова встал, заржал истошно. А на плечо Игната легла тяжеля рука.

– Отчего своим богам молишься, вместо того, чтобы нас уважить? – прошептали у виска. Пахнуло холодом и болотной тиной.

– Б-бог един на небесах, освещает ликом своим и своей мудростью землю нашу и дела наши, – прошептал.

– Дела может и ваши, а земля – наша. – Тот же голос, только теперь справа. – А вы на нее да со своими крестами. Не хорошо это.

Парень смолк. Голос был тихий и строгий, вкрадчивый. И точно понятно, что принадлежал он какому-то существу.

– То ли дело в стародавние времена, на поворотном камне подношение оставляли. Кто гость пшеницы, кто камень драгоценный, кто ленту красную. Того и одаривали мы богато. – парень молчал, слушал. Тот, кто с ним говорил, отодвинулся: – Глаза-то открой…

Игнат выдохнул и медленно-медленно приоткрыл глаз: напротив него стоял великан, покрытый бурой корой вековой дуб. У ног его вилась туманом девчонка ясноглазая, сорочка едва прикрывает босые ноги. У дороги сурово посматривали на него лесовики да бродники, бородатые, в больших шапках, нахлобученных на глаза.

– П-простите меня, люд честной, горный… к-коли обидел вас неуважением. Не со зла это я, по глупости да недомыслию. Хотите, сейчас одарю вас? На ярмарку еду, труды свои везу. Бусы… гребни…

Дуб хмыкнул:

– Дочь моя младшая в невестах сидит, Туману утреннему обещана. На нее гребень найдется.

Игнат осмелел, посмотрела в глаза ясные.

– Найдется, – он вспомнил гребень, что бирюзой молодой украшал. Полез в котомку, достал бережно замотанное в