Великий Кузнец - 6 - Анри Олл

самая мощная и высокая. Вода взлетала на несколько метров вверх, рассыпаясь в воздухе на мириады капель, и падала обратно, создавая вокруг себя облако влажной пыли, им он и вершил свой приговор и справедливость. Лицо ангелочка было бесстрастным, даже холодным, и я немного поёжился. В его фигуре чувствовалась скрытая мощь утерянного людьми Солнца.

Справа от него, чуть ниже, стоял Молторм — бог войны и грома. Этот посланник был изображён в оборонительной позе: копьё в одной руке, щит в другой, ноги слегка расставлены, словно он готовился принять удар. Его детское лицо было суровым, брови нахмурены, а на щите был выгравирован герб в виде молнии, рассекающей облака. Вода не била из него фонтаном — она стекала по копью и щиту тонкими струйками, создавая впечатление, что он только что вышел из битвы под дождём. Я задержал на нём взгляд дольше, чем на других. Молторм был прост и прямолинеен, как и его почитатели — воины, которые не любят лишних слов.

Затем мой взгляд упал на статую, которую я едва не пропустил. Она скрывалась в самом низу, среди каменного рельефа, почти полностью погружённая в воду. Это был Моранокт — бог тьмы и смерти, покровитель ночи и скрытых знаний, тайн и планов. Его фигура была едва различима: ребёнок в капюшоне, чьё лицо было скрыто тенью, и только улыбка (странная, загадочная, почти насмешливая или ироничная) была видна из-под капюшона. Из-под него же, из места, где должны были быть глаза, текла вода. Она струилась тонкими ручейками, словно статуя плакала, и эти слёзы бесшумно исчезали в бассейне, не создавая ни всплесков, ни кругов. Я сглотнул, почувствовав лёгкий холодок в груди. Моранокт всегда пугал меня, но в то же время и притягивал своей таинственностью. Он был здесь, но его словно и не было и в этом, наверное, и заключалась его суть.

По другую сторону от ангелочка, стояла девочка с счастливым лицом — посланница Скареры, Матери-Земли. Я невольно улыбнулся, глядя на неё. Она была самой живой из всех: её глаза сияли, на голове красовался венок из полевых цветов, а в руках она держала лукошко, наполненное фруктами, овощами и колосьями пшеницы. Вода лилась из этого лукошка щедрым потоком, и казалось, что она благословляет саму землю, даруя ей плодородие. Яблоки в лукошке были вырезаны так искусно, что их хотелось взять и попробовать на вкус, будто они только что упали с окружающий фонтан яблонь и застыли на вечно в виде камня. Скарера напоминала мне Аню: такая же заботливая, такая же тёплая, и я на мгновение позволил себе представить, как моя сестра стоит рядом с этой статуей и смеётся.

Но, пожалуй, самой необычной была тут посланница Талариэль — богини воды. Единственная, кто был изображён не в человеческом облике, а в виде девочки-ламии или ундины, а может и русалки. Её длинный, изогнутый хвост опоясывал весь каменный постамент и скрывался где-то в глубине бассейна, под водой. Чешуя на хвосте была проработана до мельчайших деталей: каждая чешуйка поблёскивала в свете, и вода, стекавшая по ним, создавала иллюзию движения. Верхняя же часть тела была человеческой: тонкие руки, длинные волосы, струящиеся по плечам, и лицо с огромными, слегка раскосыми глазами, в которых застыла вечная грусть. Из её сложенных лодочкой ладоней лилась вода, и она стекала по хвосту, возвращаясь обратно в бассейн. Талариэль была одновременно и прекрасна, и печальна, и пугающа — как сама стихия, которую она олицетворяла.

Я обошёл фонтан кругом, стараясь запомнить каждую деталь, и только тогда заметил, что одного из богов основного пантеона здесь нет. Я насчитал их всех: Ангбер, Аэрос и Эола, Легилиус, Молторм, Моранокт, Скарера, Талариэль. Но где же Тайгор? Зимний Страж, Звериный бог, Дикий Охотник — его здесь не было. И это было понятно: в Аргонисе зима длилась от силы месяц, снег если и выпадал, то таял, едва коснувшись земли, и сама природа здесь, казалось, отвергала его власть. Я вспомнил, как в Зорени, наоборот, Тайгора почитали и боялись: там зимы были суровее, а леса полны диких зверей, и каждый охотник знал, что без благословения этого бога ему не вернуться домой с добычей. Здесь же, среди яблонь и фонтанов, он был чужим, и его отсутствие говорило о многом. Я даже заметил, как фигуры Скареры и Талариэль словно бы отворачивались от пустого места, где мог бы стоять его посланник, и в этом читалась древняя, почти мифическая вражда или конкуренция между всеми стихиями.

Я подошёл к одной из временных террас, установленных напротив фонтана, и сел на деревянную скамью, продолжая размышлять. Вокруг меня уже собирались участники и зрители: я видел кузнецов и их подмастерьев с ящиками и шкатулками, слышал обрывки разговоров о техниках ковки и материалах. Кто-то нервно поправлял фартук, кто-то проверял остроту резца, а я всё сидел и смотрел на воду, льющуюся из глаз Моранокта, и думал о том, как странно устроен этот мир. Боги здесь, среди нас, застывшие в камне, но живые в своей символике. И каждый из них ждёт чего-то от нас, смертных. Впрочем, я не был религиозен. Я вздохнул и поднялся, поправляя ремень. Пора было идти к месту проведения конкурса.

Глава 21

Гроза Нечисти

Естественно, в «сухой» категории фестиваля мы не принимали участия. Я прекрасно отдавал себе отчёт, что моих навыков, даже с небольшим бонусом в виде магических печей и горна на «+1 к качеству», было откровенно недостаточно для того, чтобы тягаться с мастерами, которые посвятили этому делу всю жизнь. Григорий Железнов, мой покойный учитель, возможно, и смог бы выставить достойную работу, но я был ещё слишком молод в кузнечном ремесле, слишком неопытен, чтобы даже помышлять о конкуренции на таком уровне. Да и, честно говоря, сама идея «сухой» работы (без зачарований, без магических эманаций, на чистом мастерстве и качестве материалов) требовала такого филигранного владения молотом и огнём, до которого мне было ещё расти и расти.

Зато мы смогли посмотреть на конкурсантов и их изделия, и вот тут я дал себе волю: разглядывал, изучал, впитывал каждую деталь с жадностью человека, который понимает, насколько ему повезло оказаться в этом месте. Мы с Гракхом и Ург Варгом заняли места на зрительской трибуне — деревянном помосте, сколоченном специально для фестиваля и украшенном гирляндами из яблоневых ветвей и выкованных из железа цветов. Трибуна была заполнена людьми: кузнецы, подмастерья, дворяне, купцы, просто зеваки: все они