Великий Кузнец - 6 - Анри Олл

толкались, перешёптывались, тыкали пальцами в сторону выставленных лотов. Я сидел, положив руки на колени, и чувствовал, как во мне закипает тот особенный, почти детский восторг, который всегда охватывал меня при виде хорошей работы.

Изделия, выставленные на конкурс, поражали воображение. Тут были и мечи: клинки самой разной формы и размера, от коротких гладиусов до длинных полуторных мечей, каждый со своей геометрией, со своим балансом, который угадывался даже на расстоянии. Я видел, как один из мастеров держал в руках узкий, слегка изогнутый клинок с долом, идущим почти по всей длине, и объяснял комиссии, что сталь для него была выплавлена из особой руды, добытой в шахтах дварфов на севере. Другой конкурсант демонстрировал массивный двуручный меч с широким лезвием и тяжёлым навершием в виде головы волка: работа была грубоватой, но в ней чувствовалась первобытная, звериная мощь. Щиты тоже были представлены в изобилии: круглые, каплевидные, прямоугольные башенные, с умбонами разной формы, с окантовкой из меди, бронзы, серебра или стали. Один щит, особо запомнившийся мне, был сделан из цельного куска какого-то тёмного дерева с вкраплениями металлических пластин, образующих сложный геометрический узор. Топоры (от лёгких метательных топориков до огромных секир на длинных рукоятях) висели на специальных стойках, и их лезвия тускло поблёскивали в свете дворцового кристалла, пробивавшегося сквозь листву яблонь. Были здесь и булавы, и кистени, и даже несколько шестопёров, хотя до главного шедевра в этой категории я тогда ещё не добрался взглядом.

Но, пожалуй, самым впечатляющим разнообразием отличались доспехи. Они были разложены на манекенах, расставлены на подставках, и я, позже проходя вдоль рядов, чувствовал себя так, словно попал в музей воинского искусства. Кожаные доспехи, сотканные из редких видов животных: я узнал шкуру саламандры по её характерному оранжево-красному оттенку и мелкой, почти змеиной чешуе, соседствовала с кирасой из бронзы, натёртой до солнечного блеска. Были здесь и доспехи из коры древних деревьев: я видел нагрудник, сделанный из пластин окаменелого дуба, которые были подогнаны друг к другу с такой точностью, что казались единым целым. Материал был тёмно-коричневым, с глубокими, почти чёрными прожилками, и от него веяло чем-то древним, словно он помнил ещё те времена, когда мир был молод. Рядом стоял манекен в доспехе из кожи какого-то магического зверя: чешуя переливалась всеми оттенками синего и зелёного, а на плечах были закреплены наплечники, явно вырезанные из панциря гигантского насекомого. Стальные доспехи тоже присутствовали в изобилии: от, казалось, простой, но надёжной кольчуги до полных латных гарнитуров с сложными сочленениями, которые позволяли воину сохранять подвижность, несмотря на тяжесть металла. Хотя понятное дело, простая кольчуга бы не смогла попасть на этот конкурс.

Разумеется, все эти доспехи были комбинированными и композитными в той или иной степени, однако какой-то материал всё равно был чаще основным. Я обратил внимание, что многие мастера использовали кожу или древесину не потому, что не могли позволить себе сталь, а потому, что эти материалы сами по себе обладали уникальными свойствами и часто были дороже самой качественной стали. К примеру, кожа саламандры была практически невосприимчива к обычному огню, а кора древнего дуба, по слухам, могла выдержать удар даже зачарованного клинка. В общем, далеко не факт, что, если броня соткана из кожи или древесины, она будет хуже стальной. Да, по сути, это были магические материалы, в той или иной степени. Однако, если зачарование не применялось (а именно такова была суть «сухой» категории), то всё это относили именно сюда. Магия, заключённая в самом материале, не считалась зачарованием в традиционном смысле; она была его неотъемлемой частью, как цвет глаз или запах цветка. И это, признаться, заставляло меня задуматься о том, насколько же глубоко магия пронизывает этот мир, если даже некоторые деревья и звери здесь пропитаны ею насквозь.

А в этот раз участников было ещё больше, чем в прошлом году. Я помнил предыдущий фестиваль, на котором мы с Григорием выставляли «Пламя Королей» — наш церемониальный клинок, занявший предпоследнее место, но всё же привлёкший внимание старого короля Эдмунда II. Тогда в «сухой» категории участвовало, кажется, около трёх десятков мастеров или даже меньше. Теперь же, окидывая взглядом ряды столов и стендов, я насчитал где-то четыре десятка, если не больше. Люди прибыли со всех концов королевства и из-за его пределов, чтобы показать своё мастерство. Я слышал обрывки разговоров на разных языках, видел лица, несущие черты далёких земель: высокие скулы северян, смуглую кожу южан, коренастые фигуры дварфов, которые, впрочем, держались особняком и что-то бурно обсуждали на своём гортанном наречии.

И судя по спискам, которые были вывешены на большой деревянной доске у входа в яблоневый сад, в следующий этап также должно было прийти больше конкурсантов: тринадцать, против двенадцати в прошлом году. Я внимательно изучил этот список, водя пальцем по строчкам, выведенным каллиграфическим почерком на дорогом пергаменте. Имена были мне по большей части незнакомы, но некоторые я, кажется, узнавал: тех, о ком слышал от Григория, читал в гильдейских вестниках или видел в прошлом году. Конкуренция обещала быть жестокой, и я мысленно порадовался, что смогу лицезреть множество диковинных и могущественных артефактов своими глазами.

И в этот раз главой комиссии был знакомый мне старый король: Эдмунд II, отец нынешнего правящего короля Освальда I. Я сразу узнал его, хотя он и изменился за прошедший год. Эдмунд II сидел в высоком кресле, установленном на небольшом возвышении, и его фигура, некогда статная и величественная, теперь казалась какой-то усохшей, сгорбленной. Его волосы, и без того седые, стали совсем белыми, как первый снег, а лицо избороздили глубокие морщины, которых я раньше не замечал. Говорят, в прошлом году умер его питомец-энфилд (легендарное существо с телом лисы и крыльями орла, которое служило символом королевской династии на протяжении многих поколений), и здоровье бывшего короля от печали также пошло на убыль. Я слышал эти разговоры ещё в прошлом году, но тогда не придал им особого значения. Теперь же, глядя на старика, я видел, что слухи были правдивы: печаль действительно поселилась в его глазах, тех самых глазах, которые год назад загорелись интересом при виде нашего клинка.

Однако сегодня он был тут, среди нас. Эдмунд II, несмотря на свой возраст и потерю старого друга, нашёл в себе силы прийти на фестиваль и возглавить комиссию. Он сидел, опираясь на резной посох из чёрного дерева, и его взгляд медленно скользил по рядам выставленных работ. Рядом с ним стояли другие члены комиссии (важные господа в дорогих одеждах, мастера-оружейники с