Без страха и упрёка 2 - Андрей Борисович Земляной

— Назначит другого.

— Другому потребуется время.

— Тогда Манштейну нужно будет действовать быстрее, — отрезал Гитлер.

Кейтель поспешно кивнул.

— Генерал уже получил приказ сформировать группу армий «Дон».

— Передайте ему, — продолжил Гитлер, — что отсутствие Гота не может служить оправданием. Он получит всё, что возможно собрать.

Цейтцлер ничего не ответил. Формулировка была знакомой: дать всё возможное означало не назвать ни одной конкретной дивизии, которой действительно можно было распорядиться.

Гитлер снова посмотрел на папки Канариса и Шелленберга.

— Русские считают, что нашли способ выигрывать войну убийством командиров, — произнёс он. — Они ошибаются. Найдите эту группу. Найдите и уничтожьте её, и весь их успех под Сталинградом окажется последним.

Присутствующие подтвердили приказ.

Никто не сказал, что советское наступление готовили сотни штабов, тысячи орудий и больше миллиона солдат. В докладах следующего дня гибель Вейхса и похищение Гота уже заняли место рядом с прорывом румынского фронта, потерей Калача и окружением 6-й армии.

Через несколько суток в немецких документах группа майора Тихонова перестала быть одной из причин катастрофы.

Она стала главной.

[1] Oberkommando der Wehrmacht — Координация действий всех вооружённых сил Германии

[2] Oberkommando des Heeres — Верховное командование сухопутными силами.

Глава 9

Германское верховное командование по указанию Гитлера начало создавать ударные группировки в районах Котельниково и Тормосина для деблокирования окружённых под Сталинградом войск. План получил кодовое название «Зимняя гроза». Для его усиления из Франции и с других участков фронта перебрасывается неустановленное количество танковых и пехотных дивизий.

5 декабря 1942 года. Из разведсводки Оперативного управления Генштаба.

Хозяйка детства

В начале декабря «Мосфильм» всё ещё оставался в эвакуации, однако московская студия понемногу оживала: работал один большой павильон, вернулась часть осветителей, декораторов и звуковиков, открыли костюмерную, монтажную и несколько комнат, в которых, как казалось, было холоднее, чем на улице. Значительная часть оборудования находилась в Алма-Ате, поэтому недостающие приборы собирали из того, что осталось в Москве, привезли с других студий или изготовили прямо на месте; кабели тяжёлыми чёрными петлями лежали на полу, старые прожекторы гудели и грели воздух возле себя так, что рядом можно было расстегнуть ватник, зато в нескольких шагах от освещённой декорации изо рта снова шёл пар.

Здесь снимали «Хозяйку детства» — музыкальный фильм, посвящённый детям в эвакуации.

Алексей приехал после обеда, когда работа уже шла вовсю. У проходной проверили документы, сверили фамилию с оставленной дирекцией запиской и только после этого пропустили на территорию; молодой старший лейтенант в расстёгнутой шинели и полушерстяной форме, с хорошо видимой Золотой Звездой и орденами, вызвал у дежурного, пожалуй, больше вопросов, чем имя автора песен, но расспрашивать военного о службе тот, естественно, не стал.

До павильона Штурмина проводила помощница режиссёра — невысокая женщина в мужском ватнике, с карандашом за ухом и стопкой исписанных листов, которую она успевала одновременно прижимать локтем к боку и время от времени перелистывать на ходу.

— Григорий Васильевич просил провести вас сразу на площадку, только, пожалуйста, тихо, — предупредила она, быстро шагая по гулкому коридору. — У нас сейчас запись под фонограмму детей из детского дома.

Алексей несколько удивился и, прежде чем они дошли до тяжёлой двери павильона, успел спросить:

— А дети действительно из детского дома или только по сценарию?

— Почти все настоящие. Двое самых маленьких заболели, их заменили детьми сотрудников, а остальных привезли из-под Москвы. Они уже неделю здесь, но к прожекторам до сих пор не привыкли.

Она с трудом потянула тяжёлую створку, и, войдя внутрь, они сразу оказались словно в другом мире — в ночном корпусе детского дома, построенном посреди огромного московского павильона.

Декорация изображала общую спальню. Три ряда железных кроватей уходили к бутафорским окнам, за которыми синела зимняя темнота; на тумбочках стояли жестяные кружки, простые деревянные игрушки и аккуратно сложенная детская одежда. Между кроватями оставили широкий проход для камеры на тяжёлом чугунном основании, а рассеянный свет выставили так, чтобы после обработки лица детей едва проступали из полутьмы и белые края подушек казались почти единственными светлыми пятнами. Над площадкой висели микрофоны, у стены замер оператор, рядом с камерой сидел Александров, а Цфасман устроился возле рояля, хотя музыка уже была записана и инструмент требовался теперь только для того, чтобы точно держать ритм.

На кроватях лежали дети — не переодетые для сцены маленькие актёры, а воспитанники подмосковного детского дома, слишком хорошо знавшие, как выглядит общая спальня, и привезшие с собой немногое из того, что у них сохранилось. Александров разрешил часть настоящих вещей оставить в кадре, и именно они придавали декорации то, чего не сумел бы придумать самый старательный художник-постановщик.

Над одной подушкой на тумбочке была приколота фотография мужчины в железнодорожной тужурке и фуражке, на соседней кровати стояла вырезанная из старого снимка голова женщины. У девочки лет восьми под рукой лежал сложенный вчетверо лист с карандашным домом, возле которого держались за руки четыре фигурки, а над каждой неровными буквами было написано: «Папа», «мама», «бабушка», «Серёжка». Другой мальчик положил рядом с подушкой половину фотографии военного; рваный край проходил через плечо мужчины так, словно вторая часть снимка исчезла вместе с прежней жизнью.

Алексей остановился у входа, и помощница режиссёра, коснувшись пальцем губ, оставила его возле стены.

— Приготовились, — негромко распорядился Александров.

Площадка сразу замерла. Застрекотала камера, перед объективом выскочила женщина с хлопушкой, быстро назвала ночную сцену и номер дубля, ударила створками и тут же исчезла за декорацией, освобождая кадр.

В дальнем конце спальни с лёгким скрипом открылась дверь, и вошла Орлова.

На ней было простое тёмное платье с белым воротником и короткий жакет, волосы собрали без привычной сложной причёски, а грима оставили ровно столько, сколько требовал свет. От знакомого зрителям образа кинозвезды почти ничего не осталось; двигалась Любовь Петровна тоже непривычно тихо, словно действительно боялась разбудить спящих детей, а не изображала это перед камерой.

Заиграло вступление «Ветра перемен», Орлова медленно пошла между кроватями, и камера двинулась перед ней, оставляя в кадре то её лицо, то спящих ребят. Возле одной девочки она задержалась, подтянула сползшее с худых плеч одеяло, у следующей кровати поправила сбившуюся подушку, а заметив рядом с мальчиком фотографию, лежавшую изображением вниз, подняла снимок и поставила его на тумбочку.

Детям объяснили, что во время съёмки они должны спать, но выполнить простое на словах