Без страха и упрёка 2 - Андрей Борисович Земляной

— Я запишу.

Этого оказалось достаточно, чтобы разговор мгновенно перестал быть разговором с одной Серафимой. Пропавшие родственники были почти у каждого: один ждал отца из госпиталя, но не знал, из какого именно, у другого мать осталась под Вязьмой, девочка лет десяти хранила письмо старшего брата, отправленное за три месяца до его исчезновения, а самый маленький мальчик даже не помнил фамилий родителей и знал только, что отца звали Мишей, а мать носила красный платок.

Алексей не обещал разыскать всех и именно поэтому дети продолжали ему верить. Он записывал то, что действительно имело смысл: фамилии, адреса, номера частей, последние даты писем, а там, где сведений не было совсем, честно говорил, что одного имени недостаточно.

Тот самый подросток, который первым спросил про убитых немцев, долго стоял в стороне, а затем всё-таки подошёл.

— А если папа погиб, вы мне скажете? — Глаза малыша смотрели так строго что Алексей даже не подумал соврать.

— Если получу точный ответ — скажу.

Мальчик нахмурился.

— Взрослые обычно говорят, что надо надеяться.

— Надеяться можно и без вранья.

Подросток внимательно посмотрел на него, а затем назвал фамилию отца.

Через несколько минут возле Штурмина уже образовалась настоящая очередь. Помощница режиссёра принесла большой лист бумаги, Цфасман отдал свой карандаш, Орлова начала помогать записывать сведения, чтобы дети не толкались, а Александров терпел происходящее значительно дольше, чем позволял съёмочный график, и только потом взглянул на часы.

— Товарищи артисты, через десять минут третий дубль. Кто сейчас не вернётся в кровать, тому придётся лежать здесь до настоящей ночи.

Мальчик в безрукавке тут же заметил:

— Мы и так лежим.

— Зато сейчас вам за это ещё дают обед, — невозмутимо ответил режиссёр. — Пользуйтесь случаем.

Дети начали расходиться, хотя несколько человек продолжали держаться возле Алексея, а Серафима и вовсе ухватила его за два пальца.

— Вы останетесь, пока мы снимем?

— Останусь конечно.

— А где будете стоять?

— Вон там. — Алексей показал рукой. Там, я в кадр не попаду.

Она подумала и показала на камеру.

— Сядьте возле неё. Я тогда глаза закрою.

— Договорились.

Алексей устроился на низком ящике рядом с оператором, оставив раскрытый блокнот на колене. Дети снова улеглись, Орлова вернулась к двери, осветители поправили свет, кровать, случайно сдвинутую во время общего столпотворения, вернули на место, а камеру откатили к исходной отметке. Серафима положила рисунок возле подушки, посмотрела на Штурмина и только после этого закрыла глаза.

— Тишина в павильоне. Приготовились.

Снова зазвучала музыка, Орлова вошла в спальню и пошла между кроватями, поправляя одеяла, подушки и фотографии. На этот раз дети лежали совершенно спокойно, никто не смотрел на камеру и не пытался подсматривать из-под ресниц.

Когда музыка закончилась, Александров снова выдержал несколько секунд тишины, а затем удовлетворённо кивнул:

— Стоп, снято. Этот оставляем.

Дети мгновенно вскочили, но теперь прежде всего посмотрели на ящик возле камеры, проверяя, не ушёл ли старший лейтенант. Алексей оставался на месте и дописывал последний адрес.

После съёмки детей повели обедать. Уходили они неохотно, по нескольку раз оборачиваясь и напоминая фамилии, адреса и номера частей, которые Алексей уже записал. Серафима последней поднялась с кровати, спрятала рисунок под кофту и лишь затем позволила воспитательнице взять себя за руку.

— Не потеряйте блокнот, — строго предупредила она.

Алексей показал его девочке.

— Он у меня служебный. Такие блокноты терять нельзя.

— А если немец отнимет?

Штурмин задумчиво посмотрел на неё.

— Тогда у немца появятся значительно более серьёзные проблемы, чем чужой блокнот.

Серафима несколько секунд обдумывала сказанное, решила, что ответ её устраивает, и побежала догонять остальных.

Александров проводил детей взглядом, дождался, пока дверь павильона закроется, и только после этого повернулся к Штурмину.

— Теперь можно показать вам студию, хотя показывать пока особенно нечего. Большая часть людей и оборудования всё ещё в Алма-Ате, а те, кто остался здесь, изо всех сил пытаются доказать, что и без первой половины способны снимать кино.

Алексей оглянулся на декорацию, где рабочие уже переставляли свет.

— Судя по тому, что я видел, доказывают вполне убедительно.

— Это вы смету не видели, — заметил Александров.

Орлова сняла жакет и накинула на плечи пальто, не уходя переодеваться окончательно, Цфасман закрыл крышку рояля, передал ноты помощнику и присоединился к ним. Людмила Целиковская приехала к самому окончанию съёмки и теперь стояла возле камеры, о чём-то разговаривая с девочкой-хлопушкой; увидев Алексея, она подняла руку.

— Я успела к экскурсии или только к ужину?

— К театру, — ответил Александров. — Экскурсия займёт минут двадцать, иначе мы опоздаем.

Людмила оглянулась в сторону выхода и довольно кивнула.

— Значит, к первому звонку всё-таки успела.

Они вышли из павильона, и Александров, верный обещанию, не стал превращать прогулку по студии в лекцию. Провёл гостей через пустующий съёмочный корпус, показал склад декораций, где под брезентом стояли фрагменты дворцов, коммунальных квартир, ресторанов и железнодорожных вокзалов, изготовленных ещё для довоенных картин; за одной дверью лежали две бутафорские колонны, прислонённые к стене рядом с деревянной пушкой, а в соседнем помещении хранились телефонные аппараты, сабли, чиновничьи портфели и немецкие каски, часть которых уже успела побывать в нескольких фильмах.

Заметив, что Алексей рассматривает одну из них, Александров усмехнулся:

— Эта каска погибала у меня трижды. Один раз ещё в гражданскую войну и два раза в нынешнюю. Крепкая артистка.

— После настоящего фронта её можно будет снимать без грима, — ответил Алексей.

Дальше находилась небольшая монтажная, где за столом под единственной яркой лампой две женщины просматривали плёнку, задерживая отдельные кадры пальцами в хлопчатых перчатках. На стене висели куски негатива, записи продолжительности сцен и карандашные пометки, в углу топилась печка, но возле окна всё равно лежал тонкий слой инея.

— Вот здесь картина перестаёт быть тем, что мы сняли, и становится тем, что увидит зритель, — объяснил Александров.

Орлова, заглянув через плечо одной из монтажниц, тут же добавила:

— А иногда наоборот. Сняли хорошо, а после монтажа ищешь, куда всё исчезло.

— Любовь Петровна до сих пор не простила мне три секунды из «Цирка», — пояснил режиссёр.

— Четыре с половиной, — поправила она с выражением строгой учительницы.

Алексей не стал вмешиваться в явно давний спор супругов, тем более что его уже заинтересовало соседнее помещение, где звуковики испытывали аппаратуру, собранную из нескольких