Без страха и упрёка 2 - Андрей Борисович Земляной

Асеев покачал головой.

— Ничего секретного. Я всего лишь знаю, что старший лейтенант Штурмин предъявляет к технике требования, после которых инженеры сначала ругаются, а затем обнаруживают, что он был прав.

— Иногда обнаруживают ещё и то, что я совершенно ничего не понимаю в производстве, — заметил Алексей.

Борис Павлович впервые улыбнулся.

— Это всё равно лучше конструктора, который ничего не понимает в применении.

К столу позвали не сразу. Пока гости грелись возле камина и снимали верхнюю одежду, из кухни одна за другой выходили две женщины, расставляя блюда, графины и бутылки. Александров несколько раз попытался помочь, но его быстро отогнали, потому что он лишь переставлял уже поставленное и мешал пройти.

Стол оказался таким, какого Алексей не ожидал увидеть даже на официальном приёме. На больших блюдах лежала тонко нарезанная осетрина, рядом стояли две невысокие хрустальные чаши с чёрной и красной икрой, окружённые кусочками белого хлеба и сливочным маслом; были заливной судак, копчёный лосось, сельдь с луком, маринованные грибы, огурцы, помидоры из банок, квашеная капуста с мочёной брусникой и несколько салатов, в которых явно не экономили ни на яйцах, ни на мясе.

В центре стоял запечённый гусь с яблоками, рядом разместили холодную телятину, окорок, домашнюю колбасу и большое овальное блюдо с жареной дичью. Картофель подали на двух серебряных блюдах, посыпав укропом и полив растопленным маслом, в глубокой посуде дымились грибы в сметане, отдельно принесли расстегаи с рыбой, пирожки с мясом и капустой, несколько видов сыра и корзины с хлебом, среди которого нашёлся не только привычный чёрный, но и настоящий белый.

Возле стены ждали своей очереди торт, вазочки с вареньем, мёд, орехи, мандарины и яблоки; на подносе стоял кофейник, распространявший по комнате запах настоящей арабики, а рядом — чайник, сливки и доверху наполненная сахарница. С напитками тоже не бедствовали: на столе стояли водка, армянский коньяк, грузинские вина, несколько бутылок шампанского и тёмное стекло домашних настоек.

Богатство стола никто не обсуждал. В этом доме прекрасно знали, откуда появляются специальные пайки, подарки с Кавказа, продукты из закрытых распределителей, присланные из эвакуации банки и добытая неизвестно какими путями дичь; все понимали, что подавляющее большинство москвичей такого ужина не видело уже второй год, но отказываться от еды из показной скромности тоже никто не собирался. Люди приехали сюда после студии, театров, редакций, институтов и фронта, а хозяева просто хотели накормить друзей так, как умели это делать до войны.

Орлова заметила, как Алексей осматривает стол, и сразу предупредила:

— Только не спрашивайте, откуда всё это. Григорий Васильевич всё равно соврёт, а мне потом придётся запоминать его версию.

Александров возмущённо поднял голову.

— Я никогда не вру о продуктах. Они слишком быстро заканчиваются, и ложь легко проверить.

Симонов тут же воспользовался случаем:

— Значит, расскажете правду?

— Конечно. Гусь прибыл из подшефного хозяйства добровольно и с песней, осетрина сама поднялась по Москве-реке, а икру обнаружили в павильоне после особенно удачного дубля.

Асеев посмотрел на бутылки.

— Тогда коньяк, вероятно, пришёл пешком из Армении.

— Его путь покрыт государственной тайной, — совершенно серьёзно ответил Александров.

Рассаживались без старшинства, но и не совсем случайно. Александров занял место с края стола, откуда мог видеть всех гостей и одновременно распоряжаться тем, что происходило на кухне, Орлова села напротив, Алексея устроили между Людмилой и Асеевым, а напротив оказались Симонов и Цфасман.

Когда тарелки были наполнены, Александров поднял рюмку и объявил, что длинных речей сегодня не будет, после чего всё-таки успел предложить выпить за тех, кто работал сегодня, завтра снова пойдёт работать, и отдельно за человека, который пишет для них песни, а затем исчезает куда-то делать то, о чём никто и никогда не узнает.

Орлова дождалась конца и заметила:

— Гриша, это уже начинает походить на длинную речь.

— Тогда выпьем, пока она не стала ещё длиннее.

Гости подняли рюмки. Алексей только пригубил и поставил свою на стол, а Людмила тем временем успела положить ему на тарелку гуся, расстегай и несколько ломтиков окорока.

Штурмин с сомнением посмотрел на эту гору.

— Я, между прочим, сам умею выбирать еду.

— Ты выбираешь как человек, который через пять минут снова собирается на задание, — ответила Целиковская, совершенно не смутившись. — Сегодня у тебя лечебное питание, потому что смотреть страшно: не человек, а моток стальной проволоки, одни жилы и мышцы.

— Если я съем всё, что ты положила, завтра меня придётся нести к Тихонову.

— Григорий Васильевич даст машину.

— Машина у меня и без того служебная.

Людмила удовлетворённо кивнула.

— Тогда вообще не понимаю, о чём мы спорим. Ешь.

Первые полчаса разговор почти целиком вращался вокруг театра. Актёры спорили, можно ли перенести «Цыганского барона» на экран и при этом не получить просто снятый спектакль; Александров доказывал, что для кино действие придётся расширить до настоящих улиц, полей и табора, Цфасман возражал, что на натуре оркестр всё равно останется невидимым и режиссёр неизбежно начнёт обращаться с музыкой как с фоном.

Алексей, до этого спокойно занимавшийся осетриной, заметил:

— Музыка вовсе не обязана показывать, откуда она звучит.

Александров немедленно указал на него вилкой.

— Вот. Наконец здесь появился человек, который понимает кино.

Цфасман даже не повернул головы.

— Он просто понимает, что ему самому не придётся записывать оркестр на ветру.

— Можно сначала записать, а потом снимать под готовую фонограмму, — предложил Штурмин.

Александр Наумович медленно посмотрел на него с преувеличенным возмущением.

— Молодой человек, ещё немного, и вы начнёте объяснять мне мою профессию.

Алексей невинно пожал плечами.

— Я думал, уже начал.

Людмила тихо рассмеялась.

Симонов некоторое время слушал спор, а затем перевёл разговор на утреннюю съёмку в детской спальне. Любовь Петровна уже успела рассказать ему про фотографии и рисунки, поэтому Константина Михайловича интересовало, останутся ли они в картине.

Александров подтвердил, что останутся, но специально выносить каждый снимок крупным планом он не собирается: вещи будут просто лежать рядом с детьми, как лежали сегодня.

— И правильно, — согласился Симонов. — Когда слишком долго объясняешь человеку, что перед ним горе, он в конце концов начинает видеть объяснение вместо самого горя.

Алексей посмотрел на него.

— Это надо политотделам сказать.

— Политотделы меня и без того не любят за советы, — вздохнул Симонов. — Зато редакторы обожают, особенно когда вымарывают текст страницами.

Орлова положила