Без страха и упрёка 2 - Андрей Борисович Земляной

разных установок. На столах лежали громоздкие ламповые усилители, мотки кабеля, коробки с лампами и разобранный микрофон, а один из инженеров, узнав Цфасмана, сразу принялся объяснять, почему запись оркестра на старой плёнке опять даёт посторонний шум.

Александр Наумович выслушал его с серьёзным видом.

— Если шум попадает в ритм, объявим его ударным инструментом.

Инженер печально покачал головой.

— Так он каждый раз попадает в другое место!

— Тогда это джаз! — Со смехом произнёс музыкант.

В костюмерной пахло тканью, пылью и нафталином. Орлова показала Алексею несколько платьев, подготовленных для «Хозяйки детства», но задерживаться никто не стал: до театра ещё предстояло доехать по вечерней Москве, а времени оставалось немного.

У проходной их ждали две машины. Алексей сел вместе с Людмилой и Цфасманом, Александров с Орловой поехали впереди. На улицах уже темнело, окна домов закрывали светомаскировкой, фонари горели редко, и за стеклом город выглядел гораздо строже, чем днём; несколько раз машину останавливали у постов, документы Александрова узнавали быстро, удостоверение Штурмина читали внимательнее, неизменно задерживая взгляд на Золотой Звезде.

После очередной проверки Людмила оглядела Алексея и заметила:

— Григорий Васильевич после театра хочет увезти всех во Внуково.

Алексей повернулся к ней.

— Об этом он почему-то забыл мне сообщить.

— Потому что знает: ты сразу начнёшь объяснять про распорядок, разрешение командира и государственные интересы.

— Разрешение у меня до завтра.

— Значит, государственные интересы переживут одну ночь.

Штурмин усмехнулся.

— Возможно, не переживёт майор Тихонов.

— Его тоже приглашали, — сообщила Людмила. — Он отказался но велел вернуть тебя к полудню.

Алексей подозрительно посмотрел на неё.

— Командир именно так и сказал?

— Нет. Он сказал значительно короче и выразительнее. Я перевела на язык, допустимый в приличном обществе.

Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко встретил их прохладой в фойе, толпой у гардероба и смешанным запахом мокрой одежды и недорогой парфюмерии. Зрители не спешили сдавать пальто, потому что в зале оказалось ненамного теплее, чем на улице; многие сидели в верхней одежде, женщины держали на коленях муфты и платки, мужчины перед началом спектакля растирали ладони.

Для Александрова и Орловой оставили несколько мест в директорской ложе, а Алексея посадили между Людмилой и Цфасманом.

Александр Наумович, устраиваясь рядом, наклонился к Штурмину:

— Сделано специально. С одной стороны, у вас будет человек, который знает, что происходит на сцене, с другой — тот, кто будет делать вид, что знает.

— А вы с какой стороны?

Цфасман невозмутимо поправил рукав.

— Я с той, которая потом объяснит, почему оркестр мог сыграть лучше.

Началась увертюра.

«Цыганский барон» не требовал от зрителя настроения, с которым приходилось смотреть военную кинохронику или слушать сводки Совинформбюро. Музыка быстро заполнила зал, люди перестали ёрзать от холода, а довольно скромные декорации уже через несколько минут воспринимались как настоящий двор, усадьба и табор.

Алексей следил не столько за сюжетом, сколько за тем, как сцена организует движение: артисты входили из разных кулис, хор перестраивался почти непрерывно, оркестр подхватывал реплику ещё до того, как она успевала закончиться, и действие не останавливалось всякий раз, когда начинался музыкальный номер. То, о чём он когда-то говорил Берии в «Арагви», здесь существовало давно и вполне естественно, только было ограничено рампой и размерами сцены.

Людмила несколько раз наклонялась к нему, показывая знакомых артистов, а Цфасман на особенно удачных местах едва заметно двигал пальцами по колену, словно проверял оркестровку на невидимой клавиатуре.

В антракте к Орловой и Александрову сразу подошли знакомые, Алексея представили нескольким артистам театра, и разговор почти сразу перешёл к «Хозяйке детства». Все уже слышали, что Орлова снимается вместе с настоящими воспитанниками детского дома, хотя самого материала ещё никто не видел.

Один из режиссёров театра заметил, что дети способны переиграть любого взрослого, если их не заставлять играть, и Александров с явным удовольствием согласился:

— Сегодня они сначала почти сорвали мне съёмку, а затем сделали дубль лучше, чем я рассчитывал.

Орлова посмотрела на Алексея.

— Потому что у них появился зритель, перед которым они не хотели ошибиться.

Штурмин сделал вид, что всё именно так и задумывалось.

После второго акта зрители аплодировали долго. На несколько минут холод, затемнённые улицы и война совсем недалеко от Москвы перестали занимать всё пространство вокруг; люди стояли возле кресел, вызывали артистов и хлопали до боли в ладонях, не желая расходиться, пока оркестр окончательно не убрал инструменты.

У служебного выхода уже ждали машины.

До Внукова ехали больше часа. За городской чертой дорога стала почти чёрной, снег лежал вдоль обочин неровными серыми полосами, а фары выхватывали из темноты деревья, заборы и редкие встречные грузовики. Александров заранее получил пропуска, поэтому посты задерживали их ненадолго.

Дом стоял в глубине участка. Свет в окнах закрывали плотные шторы, из трубы шёл дым, возле крыльца уже находилось несколько автомобилей, а внутри было тепло и пахло дровами, едой и табаком. Верхнюю одежду свешали на длинную вешалку в передней, способную, как показалось Алексею, вместить весь состав «Мосфильма» вместе с Госкино.

Симонов приехал раньше и разговаривал у камина с невысоким сухощавым мужчиной лет сорока. Рядом стояли два театральных актёра, художник «Мосфильма», военный корреспондент Михаил Булгаков, оператор и женщина из Комитета по делам кинематографии, а Цфасман, едва войдя, сразу обнаружил возле стены рояль и проверил, не успел ли тот расстроиться.

Симонов заметил Штурмина и поднял руку.

— Вот и наш главный виновник.

Алексей, пожимая ему руку, улыбнулся:

— Это не я. Меня заставили.

— Отвечать всё равно вам. Пока хотя бы за то, что здесь все хотят услышать новые песни, а Григорий Васильевич успел их пообещать, даже не спросив автора.

Александров, входивший следом, услышал последнюю фразу и тут же возразил:

— Приходится строить кадр ещё до того, как раздали роли. Это основа режиссуры.

Симонов повернулся к стоявшему рядом сухощавому мужчине.

— Алексей Иванович, познакомьтесь. Борис Павлович Асеев.

Они пожали руки. Асеев был одет в форму инженерно-технического состава, но без той парадной аккуратности, которую обычно наводят перед официальным приёмом; на пальцах остались следы карандаша или графита, хотя перед дорогой он наверняка мыл руки, а взгляд был спокойным, внимательным и совсем не светским.

— Мы с вами, кстати, уже заочно знакомы, — сказал Борис Павлович.

Алексей вопросительно поднял брови.

— По песням?

— По изделиям, которые ваши связисты заставляют делать всё меньше, легче и проще в обращении.

Симонов посмотрел на обоих с живым интересом.

—