Криминалист 12 - Алим Онербекович Тыналин

Гейла увезли в четверть второго.

Я подошел к машине, один из охранников хотел меня остановить, но Хаггерти махнул рукой.

Стекло опустили.

Гейл сидел на заднем сиденье, между двумя маршалами, в чужом свитере и в своем испачканном пальто, с забинтованными ладонями, санитар со скорой уже обработал ссадины.

Он посмотрел на меня.

— Теперь асе будет по-настоящему, — сказал я. — Три машины, шесть человек, охрана на объекте посменно. Это не то, что было сегодня вечером.

— Я понял.

— Я к вам приеду. Не завтра, а как разрешат.

Гейл кивнул. Потом сказал:

— Митчелл, у меня к вам вопрос, и я хочу, чтобы вы ответили честно.

— Спрашивайте.

— Я теперь до конца жизни буду так жить?

Я подумал.

— Не знаю, — сказал я. — Скорее всего, вы будете жить в другом городе под другим именем и работать не юристом. Это не совсем то, что вы хотели, я не стану говорить, что это хорошо.

— А что скажете?

— Главное, что вы живы, — сказал я. — Сегодня за вами приехали шесть человек с военной подготовкой, но вы уезжаете отсюда почти невредимый.

Стекло пошло вверх.

Машины уехали одна за другой, с интервалом в тридцать секунд, через минуту звук их моторов пропал за складами.

Я остался писать рапорт.

Писал на капоте полицейской машины, при фонаре, полтора часа, потому что писать надо по горячему следу. В итоге у меня вышло одиннадцать страниц.

Отдельно я составил схему, описав положение машин, направления огня, места обнаружения гильз по секторам, точки, откуда стрелял я и откуда стреляли по нам. Схему я вычертил по своим замерам рулеткой, сделанным в третьем часу, когда полиция закончила фотографировать.

Отдельно описал нападавших, и последним пунктом указал про наколку на левом предплечье убитого.

Начальник следственного отдела полиции штата, читавший через плечо, остановился на этом месте.

— Вы уверены насчет этого? — спросил он.

— Я видел это своими глазами. Выводы делать не мне.

— В феврале была ориентировка, — сказал он. — По трем эпизодам в округе и в Мэриленде.

— Я ее читал.

— Такер, — сказал он.

— В ориентировке было указано это название, — сказал я. — Я в рапорте фамилию не пишу, укажу только приметы.

Он кивнул.

— Правильно пишете, — сказал он. — Фамилию мы укажем сами, когда пробьем его пальцы и наколку по армейским учетам.

Небо над складами посветлело в начале шестого.

Томпсону я позвонил в семь утра, из автомата на заправке в двух милях от путепровода.

К телефону его позвали быстро, соседка была предупреждена.

— Митчелл? Говори, что там опять стряслось?

Я доложил, уложившись в четыре минуты. Томпсон слушал молча.

— Ты кого-нибудь убил? — спросил он наконец. — Только не говори, что не убил, не поверю.

— Двоих, сэр.

— Так, — сказал Томпсон. — Слушай меня. С этой минуты и до разговора со мной ты не даешь никаких объяснений никому, кроме следственной группы, говоришь только факты. Никаких предположений, фамилий, Реестров, Холтов и Финчей. Понял?

— Конечно, сэр.

— Применение оружия агентом со смертельным исходом это отдельная процедура, — сказал Томпсон. — Будет разбор, комиссия, временное отстранение от оперативной работы на время проверки. Это не наказание, это порядок, его придумали не дураки. Для тебя это привычная процедура, ты там как рыба в воде. Господи, Митчелл, ты можешь хоть раз не подстрелить кого-нибудь?

— Это просто самооборона, сэр. Маршалы предупреждали их.

— Оружие сдал?

— Сдал полиции штата на месте, под протокол, — сказал я. — И расстрелянные гильзы, барабан и остаток патронов.

— Молодец, — сказал Томпсон. — Хоть что-то сделал по правилам.

Он помолчал.

— Митчелл. Ты понимаешь, что вчера случилось на самом деле?

— Понимаю.

— Скажи вслух. Я хочу услышать, что мы с тобой понимаем одно и то же.

— Вчера днем о перевозке знали только четверо человек, — сказал я. — К вечеру человек десять. А ночью на дороге стояла подготовленная группа с автоматическим оружием, приехавшая заранее, с грузовиком и с машиной отсечения. Такое за два часа не подготовить. Они знали, что мы поедем и знали, где.

— Именно, — сказал Томпсон. — Именно это, а не двое убитых, будет главным в твоем деле.Приезжай в отдел к десяти, я к тому времени вернусь.

— Вы же уехали до пятницы.

— Я выезжаю через двадцать минут, — сказал Томпсон. — Дочка и зять обидятся, жена мне это припомнит до Рождества и намного позже. — В трубке чиркнула спичка, он затянулся. — Двадцать первый день, Митчелл. Столько я держался, но все-таки закурил в семь утра на чужой кухне.

— Извините, сэр.

— Ты-то тут при чем, — сказал он. — Ты вообще самое лучшее, что есть у меня в отделе, только с тобой невозможно спокойно жить.

Он положил трубку.

Второй звонок я сделал из того же автомата.

Николь сняла на первом гудке, значит, опять не спала.

— Это я.

— Итан, как ты?

Я понял, что она всю ночь просидела у телефона.

— Я цел, — сказал я сразу. — Полностью. Ни царапины.

— Что там было?

— Не по телефону. Приеду и расскажу.

Пауза.

— Итан, — сказала Николь. — Я в четыре утра позвонила нашему дежурному службе и попросила узнать, не произошло ли ночью по округу какого-нибудь инцидента со стрельбой.

— Боже, Николь…

— Мне ответили, что в Принс-Джорджес произошло нападение на федеральный конвой, там двое убитых, — сказала она ровно. — И повесили трубку, потому что больше мне знать не положено.

— Убитые не наши.

Я услышал, как она выдохнула.

— Как там Гейл?

— Цел. Увезли с другой охраной, три машины, шесть человек и объект с постоянной сменой.

— А ты?

— А я писал рапорт на капоте и скоро приеду.

— Приезжай, — сказала Николь.

Домой я добрался в четверть девятого.

Машину Дэйва оставили на путепроводе, ее забрала полиция штата как объект осмотра, с двумя спущенными колесами и с семью пробоинами. Меня довез до Арлингтона патрульный экипаж.

Николь открыла дверь раньше, чем я поднялся на крыльцо.

Она стояла в халате, с забранными волосами, на лице у нее остался отпечаток той серой усталости, которая бывает после суток без сна.

Брут вышел следом и уперся мне