Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

А в столовой прямо у них над головой Мама Шиммельхорн сняла микрофон с не требовавшегося ей в принципе слухового аппарата, который она прижимала к полу, выпрямилась в своём строгом чёрном платье, потрясла жёстким чёрным зонтом и прошипела:

— Фот так, значит! Ты фсё ишшо хочешь шшупать голых женшшин без одежды, унд так пятьсот лет! Ну, погоди — мы это испрафим!

Какое-то мгновение она просто стояла, дыша огнём и выглядя как нечто среднее между матерью Уистлера{24} и Судным днём. Её сомнения вновь пробудились несколько дней назад, в субботу, когда Папа Шиммельхорн рассеянно ущипнул за соблазнительно округлую попку мисс Жасмин Йоргенсен, секретаршу Генриха. Она начала сомневаться не только в искренности его слов, но и в том, что он затевает. Теперь она знала.

— Предатель! — пробормотала она. — Так ты не гофорил, что шенат!— И вдруг она обнаружила, что смотрит на Бамби Сиракузу — главный жупел её последних недель — не как на разрушительницу семьи, не как на квинтэссенцию женской порочности, а как на хрупкую сестру, которую в равной степени предали.

Она подождала, пока не увидела, как Папа Шиммельхорн и Густав-Адольф свернули за угол. Затем позвонила миссис Сиракузе. Её восприняли не слишком тепло, и потребовалось несколько минут, чтобы убедить Бамби в своих добрых намерениях. Она заявила, что не знала, что Папа Шиммельхорн выдавал себя за холостяка. Затем извинилась за вторжение в будуар Бамби, за то, что сделала это в компании пастора Хундхаммера, и за нападение на неё с зонтиком. Мама выразила сочувствие невинной молодой женщине, которую так жестоко обманули.

— И впрямь у вас хлопот полон рот, миссис Ш., — сказала Бамби, с удовольствием потягиваясь своими тёплыми ста шестьюдесятью фунтами под розовым пеньюаром. — Я очень рада, что вы позвонили. Это по-настоящему тяжело, когда такой старый козёл, со всем своим огромным опытом, можно сказать, пользуется такой маленькой девочкой вроде меня, которая была настоящей девственницей почти до того момента, как вышла замуж за Сиракузу, упокой господь его мерзкую душу!

— Опыт? — воскликнула Мама Шиммельхорн. — Шестьдесят три года такого опыта, унд однашды даше с целым дамским струнным кфартетом ф Ефропе! Унд теперь он делает так, чтобы продершаться ишшо пятьсот лет. Это фозмутительно!

Бамби подавилась пивом, которое потягивала, закашлялась и наконец произнесла:

— К-как это? Повторите.

— Он гений, — сообщила ей Мама Шиммельхорн, а затем рассказала ей всё о том, как функционирует подсознание Шиммельхорна, и о его изобретениях, которые не могли понять даже великие учёные, но которые всегда работали, и подробно описала успешные эксперименты, о которых ей удалось подслушать.

— Вы ведь меня не наё… — то есть не разыгрываете? Не так ли, миссис Ш.?

Мама Шиммельхорн заверила её, что нет.

Наступила внезапная тишина. Бамби Сиракуза была человеком, способным выжить в чрезвычайно суровом обществе. Там, где Папа Шиммельхорн видел всего лишь пятьсот лет чистого веселья, а Мама Шиммельхорн угрозу пяти веков грязного греха, она тут же почувствовала запах денег — и немалых.

Её мозг заработал так же быстро и эффективно, как любое изобретение Шиммельхорна.

— Что за грязная, низкая, озабоченная шовинистическая свинья! — воскликнула она. — Мама, вы хоть представляете, что задумал этот старый ублюдок?

— Он хочет прошить пять сотен лет, чтобы играть с голыми женшшинами, — довольно точно ответила Мама Шиммельхорн.

— Вы чертовски правы! И это ещё не всё. Он и остальные старые козлы собираются оставить всё это себе! Скажите мне, почему он не может поделиться этим с нами, девушками? Почему мы не можем трахаться пятьсот лет? Я скажу вам почему! Потому что они всегда так с нами обращались, вот почему!

— Шенское осфобошдение! — провозгласила Мама Шиммельхорн. — Фот что нам нушно!

— Вы можете повторить это ещё раз, Мама? И я знаю именно ту девушку, которая может нам помочь. Её зовут Вэйл Каникатти. Она возглавляет ма… — то есть она босс Женского освободительного движения в этих краях. Я немедленно всё устрою. Мы соберёмся и выпьем по глотку. Она скажет нам, что делать.

— Я не буду пить глоток, — сказала Мама Шиммельхорн, — но, фозмошно, фыпью чашку чаю.

— Ладно, устроим чаепитие. Просто оставайтесь у себя, дорогая. Она пришлёт за вами машину. Вы думаете, что старик будет где-то поблизости?

Мама Шиммельхорн ответила, что старик ушёл гоняться за хорошенькими кисками, и Бамби негодующе пообещала, что Женское освобождение живо вызволит её оттуда, прежде чем он успеет снова появиться.

Они прервали разговор взаимными выражениями привязанности и уважения. Мама Шиммельхорн, приняв немного «Моген Давида»{25}, чтобы успокоить нервы, позвонила пастору Хундхаммеру и излила ему свои печали, глубоко шокировав его и заставив возмутиться осквернением Папой Шиммельхорном библейских семидесяти лет{26}. Однако он заметил, что было бы действительно чудесно, если бы человек мог прожить пятьсот лет, чтобы служить господу, и Мама Шиммельхорн, вовремя вспомнив о его мужском начале, не сказала ему ни слова о той роли, которую Движение за освобождение женщин собиралось сыграть в наказании её мужа.

Тем временем Бамби, очень взволнованная, позвонила Вэле Каникатти, которую — как и все остальные — она боялась до ужаса. Родившаяся где-то между Макао и Харбином, ничего не знавшая о своём происхождении, миссис Каникатти выросла, разговаривая на многих экзотических языках — с лёгким акцентом на каждом — и практикуя множество малоизвестных и незаконных искусств. Последней её школой, где Вэлу застала Вторая мировая война, был один из самых модных и дорогих борделей Шанхая. Там, после освобождения Китая, её обнаружил полковник-квартирмейстер, который купил Вэлу, увёз в Канзас-Сити в качестве военного трофея и женился на ней. Он прожил несколько недель, прежде чем погиб в результате несчастного случая в быту, и за ним довольно быстро последовали дантист из Литл-Рока, брокер по недвижимости из Феникса и инвестиционный консультант из Беверли-Хиллз, которые любезно оставили ей всё, чем обладали на момент смерти. Наконец, в Нью-Хейвене, она вышла замуж за Луиджи — «Лаки Луи» Каникатти, к которому питала искреннюю привязанность и была его верной помощницей, пока он тоже не скончался, как ни удивительно, по естественным причинам. В этот момент она просто взяла всю власть в свои руки, и несколько самцов-шовинистов, оспаривавших её преемственность, закончили свою карьеру в бетонных гробах под несколькими фатомами загрязнённой воды. Её знали как Крёстную мать, и её слово