Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

Папа Шиммельхорн почувствовал ужасное уныние.

— Зольдатик, — сказал он, — я думаю, нам, фозмошно, стоит пойти на конюшню и удостофериться насчёт машины фремени.

Генерал мрачно кивнул, и они вышли вместе.

Они вошли в конюшню. Пони времени и коляска исчезли. Там не было никого, кроме Мамы Шиммельхорн, которая кормила лошадей сахаром.

— Мама! — воскликнул Папа Шиммельхорн. — Где моя маленькая машина фремени?

Мама Шиммельхорн улыбнулась, и её улыбка не слишком тонко напомнила мужу о монгольском завоевании.

— Я нашала на рычаги, — сказала она, — унд затем она уехала. Но не фолнуйся. Фместо этого мы купим дер генералу подстафку для зонта ф дер прихошую.

1974

Папа Шиммельхорн и сыворотка С.О.Д.О.М. {23}

Мама Шиммельхорн сама была виновата в том, что в преклонном возрасте восьмидесяти с лишним лет, пребывая в самом расцвете зрелости и мужской силы, Папа Шиммельхорн изобрёл свою сыворотку долголетия, предназначенную продлить человеческую жизнь — или, по крайней мере, жизнь Папы Шиммельхорна — на пятьсот лет. Если бы она не застала его на месте преступления с пышной сорокалетней вдовой Сиракузой и — после того, как её подозрения подтвердились — воздержалась от приглашения пастора Хундхаммера стать свидетелем крайне болезненной конфронтации, тот никогда бы не произнёс свою язвительную диатрибу о неблагоразумии старых мужчин, которые тратят свои последние годы на похоть и распутство, Папа Шиммельхорн не принял бы это так близко к сердцу, и Бамби Сиракузе не было бы нужды связываться с мафиозной семьёй, к которой принадлежал её покойный муж Джимми «Капризный палец» Сиракуза — хотя это, разумеется, произошло только после того, как они с Мамой Шиммельхорн заключили свой позорный союз.

Выслушав от супруги бесконечный список его измен, Папа Шиммельхорн при первой же возможности укрылся в своей подвальной мастерской. Именно там, в свободные часы, когда он не работал бригадиром на фабрике Генриха Людезинга по производству часов с кукушкой и не предавался своему более серьёзному хобби, его душа находила утешение, а гениальность воплощалась в полной мере. Но на этот раз он не находил утешения даже здесь. Нежно потрогав помятое левое ухо, за которое Мама Шиммельхорн привела его домой, и скорбно ощупывая повреждённые рёбра, по которым пришёлся удар острым наконечником её чёрного зонта, он уселся за свой рабочий стол. Там, перед ним, стоял его «Стэнли Стимер» 1922 года с открытым кузовом, выкрашенный в британский гоночный зелёный, на который он когда-то установил антигравитационное устройство собственного изобретения. Там была его сокровищница из старых велосипедных рам, выпотрошенных пишущих машинок, зазубренных шестерёнок и перепутанных пружин. Дальше лежали его свёрла и стамески, тиски, кучи древесной стружки и невероятные электроинструменты, по-видимому, извлечённые из мёртвых пылесосов. А рядом с ними сидел его старый друг Густав-Адольф, хлеставший своим длинным полосатым хвостом, громко мурлыкавший и, очевидно, наслаждавшийся пухлой мышью, которую он пожирал.

— Ах, Густав-Адольф, ты не понимаешь! — Напрягая свои могучие бицепсы, Папа Шиммельхорн удручённо застонал. — Посмотри на меня! Йа как нофенький — спроси мою маленькую Бамби, если не феришь! Но старый Хундхаммер праф. Мошет быть, фсего десять лет, мошет, пятнадцать — а потом больше никаких погонь за красифыми маленькими кисками. Фсе кончено — такая утрата!

При мысли обо всех дамах, молодых, средних лет, и даже хорошо сохранившихся пожилых, которым теперь суждено быть безвозвратно обделёнными, слеза выступила в уголке его ярко-голубого глаза; и Густав-Адольф, который прекрасно его понимал, заворчал в знак сочувствия, подтолкнул к нему лапой останки мыши и сказал на кошачьем:

— Давай, съешь это, приятель, и почувствуешь себя намного лучше!

Он немного подождал, и когда его предложение проигнорировали, философски доел мышь сам.

— Но дело не только ф кисках, — вздохнул Папа Шиммельхорн. — Такоф дер мир. Помни, Густав-Адольф, йа гений. Некоторое время ф Женеве герр доктор Юнг платил мне за то, чтобы йа сидел, слушая унд читая старые книги унд много глюпых нофых, а когда йа спрашифал его, зачем это надо, он просто усмехался и гофорил: «Не фолнуйся, Папа. Когда-нибудь оно фсплыфёт из подсознания». И он был праф. Унд ишшо, — он указал на недавно изготовленные великолепные часы с кукушкой, висящие на стене, — ишшо йа худошник. Смотри! Я сделал это для моей маленькой Бамби — единстфенные ф мире дер часы с кукушкой категории X, настроенные на дфенадцать позиций, унд с кфартетом кукушек фместо только одной.

С грустью он повернул стрелки на двенадцать часов. Квартет кукушек — два тенора, баритон, бас — услужливо вышел и пропел время.

Густав-Адольф напрягся; затем, вспомнив предыдущий опыт общения с разнообразной шиммельхорновской орнитофауной, с отвращением расслабился.

Кукушки вернулись в свой домик. Большая дверь под ними распахнулась и оттуда выехала роскошная крошечная кровать в стиле Людовика XVI; на ней, в миниатюре, лежали миссис Сиракуза и неизвестный молодой человек. Папа Шиммельхорн с сентиментальным видом довольно долго наблюдал за ними.

— Йа не фыстафляю себя напоказ, — объяснил он Густаву-Адольфу. — Это скромность, потому что йа гений. — Он вздохнул. — А теперь Мама разозлила мою маленькую Бамби, и пастор Хундхаммер нанёс удар. — Папа покачал головой, жалея себя. — Трагедия — предстафь себе! Сейчас, когда йа чуфстфую себя настолько хорошо, что наферно прошифу ишшо пятьсот лет — унд всё обрезали…

Он остановился. Подсознание, которое так заинтриговало Юнга и, вероятно, оказалось бы ещё более интригующим для герра доктора Фрейда, стремительно и бесшумно включило высшую передачу. Его глаза сузились, просчитывая вероятности.

— А почему бы и нет? — спросил он Густава-Адольфа. — Пятьсот лет, фосмошно, не слошнее, чем антиграфитация или гнурры! — Он сделал паузу, чтобы обдумать открывающиеся возможности. Количество милых кисок, за которыми можно было бы успешно гоняться полтысячи лет, казалось практически неограниченным. Папа просиял.

— Мошет быть, это сработает! — воскликнул он восхищённо. — Ф любом слючае, мы попробуем. И если я со фсем спрафлюсь, Густав-Адольф, то и тебе дам немношко. Мошет быть, тебе хфатит фсего на сто лет, потому что ты кот, но это лючше, чем фсего два или три, не так ли?

— Мрряуф, — решительно заявил Густав-Адольф.

Папа Шиммельхорн подмигнул ему. Он предупреждающе указал на верхний этаж.

— Только помни! — прошептал он. — Маме — ни слофа!

На несколько недель он стал образцовым мужем. Когда Папа не трудился на фабрике часов с