Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

ремонтом, атмосфера стала вполне праздничной. Однако на обратном пути на пони времени ехал волшебник, а не князь, после того как он установил управление так, чтобы они вернулись не в момент своего отъезда — что могло бы убедить монголов, что всё это было наваждением, — а через некоторое время, не менее десяти часов.

Они материализовались там, откуда выступили в путь, и обнаружили, что их с обеих сторон ожидают торжественные делегации. Затем было официально объявлено решение Субэдэя, и произнесены слова прощания, которые были если и не совсем дружелюбными, то, по крайней мере, уважительными. Субэдэй в знак своего почтения подарил генералу Полларду свой украшенный драгоценностями ятаган. Генерал, в свою очередь, отдал монголу свой бинокль (которому было суждено через несколько сотен лет испортить душевное равновесие советского археолога, который раскапывал курган в Центральной Азии). А Папа Шиммельхорн великодушно послал хану Бату часы с кукушкой, которые впечатлили всех даже больше, чем волшебный конь.

Через несколько часов орда монголов исчезла, и граф Рудольф, хоть и призывавший к осторожности, учитывая долгую историю татарского коварства, объявил, что торжества начнутся на следующее утро и убедил своих гостей остаться, по крайней мере, на несколько дней, пока спасение христианского мира не будет подтверждено с большей уверенностью.

В ту ночь они весело пировали, и миссис Поллард, которая очень беспокоилась о своём муже, прекрасно сыграла свою роль гордой принцессы, хотя и призналась генералу, что немного устала от отсутствия санитарных удобств в тринадцатом веке. Торфинн Торфиннсон встал с кружкой эля, чтобы произнести пылкую речь об уме своего названого брата и героизме князя пфальцграфского, восхваляя их обоих не только за спасение христианского мира, но и за то, что они принесли в Дракендоннерфельс его самый прекрасный цветок, отчего Блюбелл нежно покраснела. Затем он пообещал сочинить поистине героическую сагу, в которой будет рассказана вся их история, включая все сражения и их собственную кровавую битву, и даже щедрую раздачу сержантом Ледерби генеральского виски.

Наконец они легли спать, и вскоре к Папе Шиммельхорну на цыпочках прокралась служанка, прошептала ему, чтобы он вёл себя тихо, как мышка, и провела его через секретный проход в покои Эрминтруды.

По настоянию графа (и Эрминтруды) они пробыли в Дракендоннерфельсе пять дней, пока быстрые гонцы сообщали об отступлении монгольских войск из всех тех европейских стран, которые они опустошили и оккупировали; и с каждым днём всё больше и больше вельмож, как церковных, так и государственных, прибывали в замок, чтобы отдать дань уважения своим великим спасителям; и каждую ночь служанка приходила на цыпочках в спальню Папы Шиммельхорна, чтобы провести его к милой киске.

На самом деле торжества могли бы затянуться на неопределённое время, если бы великий волшебник не похвастался князю пфальцграфскому о награде, которую он регулярно получал — что было бестактно с его стороны, поскольку самому князю никогда не разрешалось покидать поле зрения миссис Поллард. Действительно, она начала немного раздражаться. На третий день Торфинн Торфиннсон весьма официально попросил у князя руки Блюбелл, и князь переложил эту ответственность на супругу. Она, разумеется, спросила Блюбелл, и та сказала:

— Послушайте, миссис Поллард, дело не в том, что я не хочу готовить для вас. Вы и генерал были по-настоящему добры ко мне. Но если я останусь здесь и выйду замуж за этого здоровенного шведа, чёрт возьми, я не просто перестану быть никем, я стану баронессой. Это я буду говорить прислуге, что делать. Кроме того, как он говорит, у меня хорошие зубы, и у нас должны родиться очень хорошие сыновья, если мы поработаем над этим, — а у меня есть предчувствие, что так и будет. — Она снова покраснела. — И когда-нибудь у нас будет свой замок, и — чёрт возьми, миссис Поллард, — это не так уж плохо. Я выросла на ферме с туалетом на три дыры.

Миссис Поллард расплакалась, обняла её и сделала всё возможное, чтобы забыть, что ей будет очень трудно найти другого повара, и отдала ей всю свою бижутерию и настоящий маленький сапфир в качестве свадебного подарка.

Брак был торжественно отпразднован на следующий день архиепископом Альберихом, который отменил обычную церемонию оглашения ввиду высокого положения участников; а Папа Шиммельхорн, который в качестве названого брата жениха выступал шафером, подарил им свои последние оставшиеся часы с кукушкой, чтобы они повесили их над брачным ложем.

По настоянию миссис Поллард — она сказала генералу, что подцепила блох — они отбыли на следующий день, после того как Папа Шиммельхорн пообещал Эрминтруде вернуться как можно скорее. Им разрешили уехать только после того, как было произнесено много речей, поднято бесчисленное количество тостов и им преподнесли неисчислимое количество богатых подарков.

Затем, в большом зале, где миссис Поллард впервые появилась на волшебном коне, они попрощались. Папа Шиммельхорн поцеловал Эрминтруду и сел в седло. Миссис Поллард, плача, помахала Блюбелл на прощание. Генерал и сержант Ледерби отдали честь и щёлкнули каблуками. Раздались громкие ликующие возгласы собравшейся толпы…

И затем они вновь оказались между стойлами на конюшне Полларда.

— Что ж, — заметил генерал, — всё пошло не совсем так, как мне бы хотелось, но, по крайней мере, я видел Ватерлоо, Балаклаву и Бренди-Стейшн, — и, в конце концов, спас западную цивилизацию от монголов.

— Должна сказать, что приятно снова оказаться дома, — сказала миссис Поллард, — где меня ждёт горячая вода и прекрасный душ!

Миссис Ледерби встретила их у боковой двери. Она неодобрительно посмотрела на них, когда они вошли.

— Где ты был, Ледерби? — потребовала она. — Ты ушёл с генералом, и надеюсь, у тебя не было таких серьёзных неприятностей, как в тот раз в Форт-Майерсе. Но ты мог бы сказать мне, что тебя не будет целых два дня. Я уже собиралась звонить в полицию.

— Тфа дня? — воскликнул Папа Шиммельхорн. — Нас не было тфа дня?

— Совершенно верно, — сказала миссис Ледерби, — и эта бедная старушка ждёт вас здесь с самого завтрака. Изнервничалась, я полагаю, хотя она и старалась не показывать этого.

Внезапно Папа Шиммельхорн понял, что, возможно, его импровизированный ремонт пони времени оказался не таким тщательным, как он думал, — по крайней мере, в том, что касалось точности перемещения из прошлого в настоящее.

— Унд где эта старушка? — спросил он тихим голосом.

— Совсем недавно она сидела вот здесь, у окна, — сказала миссис Ледерби. — Я думаю, бедняжка высматривала вас. Интересно,