Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

кукушкой, большую часть своего свободного времени он проводил либо в своей мастерской, либо в публичной библиотеке, усердно изучая трактаты по генетике, цитологии, цитогенетике, биохимии и множеству других предметов, которые он не понимал, но его подсознание усваивало их крайне эффективно. Он углублялся в научные труды о брачных обычаях шалашников, приготовлении эфирных масел и сложных эфиров, имитации ирландского виски, электронных чудесах космической эры, проктологии для начинающих, гипнозе, герпетологии, а также о магических и терапевтических свойствах древней китайской фармакопеи. Иногда он совершал небольшие таинственные покупки, и через некоторое время Мама Шиммельхорн начала замечать странные испарения, исходящие из подвала, некоторые приятные и даже соблазнительные, другие нездоровые и отталкивающие, но его поведение временно усыпило её подозрения. Теперь каждое воскресенье, впервые за шестьдесят три года их супружеской жизни, он сопровождал её в церковь и, к большому удивлению всех, именно его могучий голос задавал тон в каждом гимне. Более того, во время его первого визита, когда пастор Хундхаммер отказался от своей подготовленной проповеди, чтобы произнести другую, импровизированную на тему Содома, в библейские времена бывшего нечестивым городом, а ныне могущего означать «старых обнаглевших диких оскотинившихся мужчин», «АМИНЬ!» которое он произнёс, было поистине душераздирающим.

Подруги Мамы Шиммельхорн вместе с пастором Хундхаммером радовались его исправлению. Мужчины из числа прихожан, включая его работодателя, старого Генриха Людезинга, начали злорадно шептаться, что Папа наконец-то теряет способности, которым они завидовали. А тем временем программа НИОКР в подвале продвигалась к своему триумфальному завершению.

Естественно, Папа Шиммельхорн чувствовал волнение, но он был не из тех, кто оставляет хоть что-то на волю случая.

— Мы сначала дадим это мышкам, — сказал он Густаву-Адольфу, глядя на мутную, дурно пахнущую жидкость в банке из-под маринадов. — Мошет быть, ты потрудишься унд наловишь их? На первых порах хватит десяти или дфенадцати штюк. — Он взглянул в зелёные немигающие глаза своего друга, вздохнул и вышел, чтобы купить белых мышей в зоомагазине.

Нам нет нужды детализировать ни ингредиенты, которые вошли в его конечный продукт, ни кажущиеся несвязанными и, безусловно, антисанитарные процессы, с помощью которых он был получен, но в нём присутствовали элементы его собственного тела, одна или две незначительных детали, которыми (неохотно) поделился Густав-Адольф, и множество других материалов из совершенно неожиданных областей животного, растительного и минерального царств. Наконец банки из-под маринадов были подвергнуты тонкой обработке под старинным рентгеновским аппаратом, ветераном нескольких стоматологических кабинетов, перед которым причудливо изогнутый кристалл совершал заводной механический танец над тем, что выглядело как пьяная дифракционная решётка. В результате получилось три жидкости: одна уже упомянутая выше, другая похожая на жидкую горгонзолу, в которой что-то извивалось, и ярко-красная, которая испускала пары, слегка шипела и пахла моллюсками.

Первые прибывшие белые мыши, оставленные без всякой защиты, кроме обувной коробки, быстро погибли, когда Папа Шиммельхорн вышел из комнаты на несколько минут. Вторая партия, получившая жёлтую жидкость, пока Густав-Адольф переваривал их предшественников, закатила свои глаза-бусинки и умерла мгновенно. Третья партия, поглотив жидкую горгонзолу, жутковато мерцала около тридцати секунд и исчезла.

— Ах! — пробормотал Папа Шиммельхорн. — Я наферное софершил ошибку с дер измерением. Ладно, попробуем ишшо раз!

Четвёртая партия, численностью примерно во взвод, жадно выпила моллюсковый препарат. Затем, одна за другой, мышки быстро ослабели. Они съёжились, их мех поредел и потускнел, а глаза померкли. Они тоже сдались и умерли.

Было только одно исключение — довольно щетинистая мышь, немного крупнее остальных. Она тоже, казалось, съёжилась. Её мех изменил свою текстуру и оттенок. Но глаза сохранили свой блеск, и теперь она в самом деле казалась крепче, чем раньше.

Папа Шиммельхорн подхватил его с радостным криком. Он распахнул дверь, чтобы впустить крайне раздражённого Густава-Адольфа, изгнанного после провала с первыми мышами.

— Смотри, Густав-Адольф! — воскликнул он. — Мошет быть, это сработало! Герр Маус жиф унд здороф! — Он сунул мышь под нос своему коту — и та пискнула, подскочила и яростно укусила его.

Никогда, даже в своей беспорядочной драчливой кошачьей юности, Густав-Адольф не был укушен мышью. Потрясённый до глубины души, он взвыл, отпрыгнул назад и присел, подозрительно рыча. Мышь спрыгнула с верстака и убежала через дверь.

— Это сработало! — вскричал Папа Шиммельхорн. — Для мышей это даст, мошет быть, десять лет, для кошек лет сто, а для меня пятьсот — предстафь только! Пять сотен лет погони за хорошенькими кисками! — Он пустился в пляс. — Блондинки, Густав-Адольф! Брюнетки унд рышие, стройные унд пухлые, а мошет быть и маленькие дефочки из Китая и Йапонии!

Он посмотрел вниз. Густав-Адольф, забыв о мыши, как раз допивал остатки жидкости из блюдца.

— Майн готт! — Папа Шиммельхорн потянулся, чтобы остановить его. — Ишшо нет, Густав-Адольф! Сначала мы профедём эксперименты! Это слишком опасно.

Он опоздал. Густав-Адольф в последний раз лизнул блюдечко и сел, чтобы облизаться. Папа Шиммельхорн смотрел на него с опаской, но ничего не произошло. Кот не съёжился. Его мех и глаза сохранили свой привычный блеск. Возможно, мордочка у него внезапно чуть поседела, но даже в этом не было полной уверенности.

Внезапно Папу Шиммельхорна осенило.

— Окей! — взревел он, подняв банку из-под маринадов, как викингский рог. — Это сработало с герром Маусом, потому што он был Старым Обнаглефшим Мышом! Это сработает с Густавом-Адольфом, потому что он Старый Обнаглефший Мурлыка! Ах, из-за Хундхаммера мы долшны назвать это сыфороткой С.О.Д.О.М.! — Ярко-красная жидкость вскипела и забурлила. — Фот так, до дна! Смотри, прямо как герр доктор Тшекилл унд мистер Хайд! — Он сделал мощный глоток.

Жидкость пошла очень гладко, достигла дна, взболтнулась, подпрыгнула и мгновенно распространилась по всему его организму. Папа ощутил это каждым нервом и мускулом, каждым органом, каждым кровеносным сосудом. Внезапно он почувствовал себя обновлённым. Он не изменился, просто его гарантия внезапно была продлена — и безоговорочно.

Папа потянулся так, как не потягивался с семнадцати лет. Густав-Адольф последовал его примеру. Они заговорщицки уставились друг на друга.

— Сегодня фечером мы пойдём нафестить мою маленькую Бамби, — сказал Папа Шиммельхорн. — Когда йа подарю ей часы с кукушкой категории X и расскашу, что ишшо пятьсот лет буду полон огня, мошет быть, она простит меня за то, что йа не сказал, что шенат, унд про Маму. Но пока что, — он поднял Густава-Адольфа на плечо — у нас есть целый день, так что мы пойдём прогуляться, чтобы нафестить Черри Блюменхаймер, которая милая унд розофая, унд у которой есть милая маленькая