Не мужик - огонь! - Светлана Нарватова

Итак, место проникновения можно считать найденным. Мне следовало успокоиться.

…Но!

Но окно было испачкано не в гриме, а в саже, черт бы её побрал! Что портило мне всю картину! Ломало всю логику! Точнее, хоть какую-то логику, которую мне удалось с трудом натянуть на происходящее.

Лестничную площадку и ступени вниз припорошило снегом. Даже для меня с моей усовершенствованной терморегуляцией стоять на ледяном каменном полу было… неуютно. Я быстро сбежал вниз, оставляя на тонком белоснежном ковре следы голых пяток.

Внизу было темно. Я попытался нащупать выключатель, но не сумел. Видимо, он располагался где-то в другом месте. Я не боялся темноты и замкнутых помещений, но помимо холода на меня накатила паника, и я поспешил подняться в дом.

…черные корявые пальцы без ногтей пытаются подцепить оконную раму. Отчаяние. Ужас. Выжить. Сбежать. Спрятаться. Получилось! Рама поднимается, и я лезу…

Я обнаружил себя прижавшимся к простенку между дверью в подвал и входом в кухню. Пульс колотился в барабанные перепонки. В глазах потемнело.

Вдохнул. Медленно выдохнул. Закрыл дверь вниз. Сел за кухоный стол, подтянув под себя ледяные ноги.

Я не буду об этом думать.

Я с ума сойду, если сейчас буду об этом думать.

Мне просто нужно выпить кофе. Да! Это отличная мысль. Думать её гораздо приятней, чем о том, о чём я думать не буду. Тщательно, может, даже слишком, я отмыл с мылом руки, непроизвольно бросая взгляд на пальцы и убеждаясь, что ногти на месте. Спокойно и вдумчиво заварил себе в джезве ароматный напиток, щедро сдобрил его специями, а после с чистой совестью и не менее, что даже важнее, чистыми руками, решил взяться за гранит науки.

Я посмотрел на книги. Полистал их на предмет картинок, но решил, что после преследующих меня кошмаров мне только фотографий мумий не хватало. Нет-нет, покорно благодарю! Выбрав самую тонкую из трех, я приступил к чтению. Правда, уже странице на третьей или четвертой стал зевать, а к седьмой ощутил всю глубину своего недосыпа. Глаза буквально слипались. Шея отказывалась держать голову, и когда я бился лбом о страницы, ненадолго бодрился. С невероятным трудом одолев ещё пару листов и ничего из них не усвоив, принял решение вздремнуть.

Посплю часик-другой, а потом примусь за историю с новыми силами…

Я пошел в свою спальню, которую Марша торжественно именовала комнатой для завтраков. Посмотрел на узкие лавочки, которые служили мне ложем, и понял, что не настолько мазохист. Продавленный диван определённо выглядел гостеприимней. Свернув шубу и чехол для мебели (возможно, от того самого дивана в гостиной), служивший всем постельным бельем, и шубу, я передислоцировался ближе к камину.

К сожалению, не затопленному.

Но не всё сразу.

С наслаждением вытянулся на спине во весь рост, подложил шубу под голову в качестве подушки, укутался в желтоватое облако чехла и почти сразу провалился в сон.

…Свет факелов дрожит и бросает неровные блики на водную гладь каменного водоема для омовений.

— Вон! — короткий властный окрик заставляет меня вздрогнуть, хотя я понимаю, что он относится не ко мне.

Девушки-рабыни, что прислуживали мне в купальне, опустив головы и почти вжавшись в пол, тенями скрываются за дверями, плотно закрыв их за собой.

Мы остаемся вдвоем.

Она — строгая, гордо ступает по полированным каменным плитам купальни, и я — обнаженный под водой. Волнение и сладкое предчувствие охватывает меня, но я боюсь признаться в своих надеждах даже самому себе.

Даже когда она скидывает с плеч тунику и остается в тончайшем, полупрозрачном калазирисе. Ткань начинается под грудью и спускается до пола, плотно облегая все изгибы тела. Широкие бретели из веревочек и нанизанных на них бусин обрисовывают идеальные окружности с вершинками, выкрашенными красным. Рабыни, прислуживавшие мне, были наги. Но разве можно сравнить их открытые тела с её сокровенным совершенством?

Кажется, я падаю в пропасть, не в силах справиться с накатившими эмоциями.

Она подходит к ступеням.

Приподнимает подол, открывая тонкие щиколотки, от одного вида которых заходится сердце и каменеет мужественность, и совершенные ступни погружаются в воду. Гладь купальни покрывается рябью, и набегающая волна ласкает мои плечи. И я таю и плыву от неё.

Она спускается ещё на одну ступеньку, поднимая подол к коленям, и посылает ещё одну ласкающую волну. Я почти не дышу. Я недостоин дышать.

Край калазириса поднимается ещё чуть-чуть, открывая идеально гладкие и ровные бёдра. Я закрываю глаза, потому сейчас…

Я хочу не видеть этого, но не могу. Я не могу заставить себя не смотреть. Ткань скользит выше, и сквозь неё просвечивает узкая полоска темных стриженных волос — врата неземного блаженства. Источник беспощадного наслаждения, убивающего меня.

Я кладу руки на бортик купальни, показывая, что весь в её власти.

Что не сделаю ни единого движения без её приказания.

Это стоит мне невероятных усилий.

Огонь разрывает меня изнутри, угрожая излиться, но я не посмею.

Пока она не велит мне, я не посмею…

Она идет ко мне.

Кажется, я не могу не то что дышать, даже сердце моё перестает биться, когда она насаживается на меня и жестом велит коснуться.

Черная кожа моих рук контрастом выделяется на её светлой коже. Глаза Марши горят…

Какая, к чертям, черная кожа?!

Какая Марша?!

Я вываливаюсь из сна.

Пахнет палёным.

Это тлеет ткань под моими ладонями.

Глава 17. Полный аншлаг

Марша

Хлопнув дверцей форда, я плюхнула на пассажирское сиденье изрядно полегчавшую сумку и села на водительское. Достала телефон и посмотрела время, нажав случайную кнопку. Не повезло: пока я проливала свет своего разума во тьму полицейского невежества, дополнительный час, который мама взяла к обеду, безнадежно закончился. Так что застряла я в Эверджейле до конца рабочего дня: раньше забрать вещи для Армии Спасения, которые Армия Спасения отдаст Заку Морелли, никак не получится.

А не съездить ли мне, в таком случае, на работу и не посмотреть ли, как, в конце концов, расстегивается браслет из музейных запасников?

Идея была не то чтобы свежей и новой, но я старалась её задвинуть куда-нибудь на задворки сознания. Работу я любила: горячо, иногда даже страстно, хотя порой невозможность довести дела до идеального состояния ввергали меня в пучину ненависти. Ненадолго.