Ладья отходит на рассвете - Тим Волков

— А что, и так может быть? — удивился Буров.

— Может, — ежась от ветра, Иван Павлович задумчиво посмотрел в небо и передернул плечами. — Был у меня когда-то один знакомый… артист. Некто Рябинин… Век бы его не вспоминать! Но, этому до Рябинина далеко-о.

— И что теперь делать? — капитан вытащил из кармана кисет. — Прямо тупик какой-то! Одно хорошо — машину завтра починят!

— Машину? — радостно ахнул доктор. — Вот это — новость! Вот за это спасибо, Степан Лукич! Значит, поплывем?

— Да уж, двинемся, — скручивая самокрутку, довольно покивал капитан. — И пусть уж следствие да милиция во всем этом разбирается! Надоело уже все хуже горькой редьки, правду сказать! Ну да, что сможем — сделаем.

— Хорошо б еще раз соседние каюты опросить, — предложил Иван Павлович, глянув на часы. — У Праскухина, у американца… Может, кто-то Ферапонтова там и заметил? А вдруг?

— Да, попытка — не пытка, — Буров усмехнулся и поднял воротник кителя. — Только не напрямую, а то снова слухи пойдут. Лучше под видом проверки санитарного режима. Поможете, Иван Павлович?

— Да уж выручу, коли взялся! О чем говорить?

Да уж, пожалуй, именно так сейчас бы и действовал мой старый друг Алексей Николаевич Гробовский. Как они там с Аглаей? Как Зарное, больница?

Доктор вдруг поймал себя на мысли, что все чаще с ностальгией вспоминает вовсе не прежнюю свою жизнь в далеком будущем, а вот именно это, недавнее. Земскую больницу, село, санитарный поезд… И встречу с Анной Львовной, Аннушкой…

— Иван Павлович!

Доктор не успел еще дойти до своей каюты, как кто-то позвал его сзади.

— Да? — резко обернулся врач. — А! Добрый вечер, Аркадий Юрьевич! Что-то хотели?

Аркадий Юрьевич Мещеряков, старший помощник капитана, выглядел, как всегда, безупречно. Худощавый, высокий, с узким, со стрелочками-усиками, лицом истинного аристократа… Сие впечатление подчеркивала ослепительно белая сорочка с черным узеньким галстуком, ярко сверкающие пуговицы, начищенные до блеска башмаки, и тщательно выглаженные брюки.

— Да, — старпом отрывисто кивнул. — Капитан просил пояснить вам насчет размещения пассажиров.

— Ах… да, да. Слушаю вас!

— Пойдемте на мостик. У меня как раз вахта… Да и все судовые журналы там.

Поднялись на капитанский мостик. На конторском столике, слева от штурвала, горела керосиновая лампа.

— Садитесь.

Указав на стул, Мещеряков уселся и сам, вытащив журнал пассажиров:

— Ну-с… вот! Вот посадка в Рыбинске… Все — согласно купленным билетам. А вот тут — просьбы… вот… Смотрите.

Иван Павлович подвинул лампу поближе:

— 07.35. Просьба от гр-на С-А СШ о предоставлении отдельной каюты. По-возможности. Просьба удовлетворена в 07.50.

— То есть, практически сразу? — поднял глаза доктор.

— Так да, — старпом улыбнулся. — Пассажиров немного, свободные каюты имеются. Чего тянуть?

— Аркадий Юрьевич… А это вы лично записывали?

— Ну да! — пожал плечами Мещеряков. — И все хорошо, помню. Американец сразу про каюту и спросил. Я обещал посмотреть.

— То есть, сперва — про каюту… А про соседа когда?

Старпом пододвинул журнал к себе:

— А про соседа — это уж следующий вопрос был. Я ему и тут ответил — согласно билету… Ну и каюту нашел. Кажется, неплохой человек был американец. Ведущий инженер! Помогать нам ехал и… Вот ведь — судьба!

— Да уж. Врагу не пожелаешь, — прощаясь, задумчиво покивал Иван Павлович.

Вот это было интересно! Оказывается, про свободную каюту Симмонс спросил сразу же! А уже потом — пока искали — поинтересовался возможнымсоседом. Так, значит, ему было все равно — кто сосед? Лишь бы никого не было! Лишь бы одному.

Да, одному спокойнее… Правда — скучновато. Впрочем, всегда можно кого-то привести, позвать… Ту же Леночку! Может, и вправду, прав Ланской со своими пошлыми догадками-мыслями?

Что ж…

Не откладывая дальнейшие поиски в долгий ящик, доктор занялся «проверкой санитарного режима».

У каюты Праскухина никто посторонних не замечал. Может, просто не увидели. Что же касается американца, то…

— Та ни, нихто до него не приходив, не ломився… — пояснил в соседней каюте некий плотненький круглолицый тип с вислыми усами — счетовод сельхозартели Корниенко. Именно так он и представился.

Сказал… подумал… и вдруг хлопнул себя по лбу!

— Та как же не прилив? Вот же дурень! Приходила ж! Девица. Рыжая такая. Нахальная. Та она ж в салоне с нами обедает!

Та-ак… Ну, Лена заходила, да… Она и не скрывала…

— Я еще подумал, чего-й-то они там заперлися? — заговорщически подмигнул счетовод. — Дело-то молодое… Но, ничего такого! Не-ет… Коли что было б, я услыхал бы! Стенки-то тонкие. Американец тот иногда ка-ак захрапит — аж спать невозможно! Мы ему тогда стучим в стенку-то… Вот и сосед мой подтвердит, Рувим Генрихович… Он, верно, в бильярдную пошел…

— Таки да! Храпел! — подтвердил Рувим Генрихович, худой, несколько сутулый мужчина лет сорока с пышною рыжеватою шевелюрой и мушкетерской бородкой. Чертежник на Сормовской верфи. — Прямо хоть уши берушами затыкай! И да, мы с соседом ему в стенку барабанили. Но особо-то не ругались. Мистер Джефф Симмонс не какой-нибудь обычный поц был, а инженер от Бога! Смерть его, откровенно-то говоря — большая для нас потеря. Очень-очень большая!

Покойный Джефф Симмонс храпел! Вот и вам и разгадка, почему он хотел жить один. Да чтоб никому не мешать своим храпом! Что же… из-за храпа его и убили? Кто-то из соседей… Просто надоел! Господи… чушь какая! Ну, бред…

Что же, получается, Ферапонтов тут не при делах? Скорее всего — да. Так и выходит… И тогда что же, теперь совсем не осталось подозреваемых?

Рассуждая так, Иван Павлович оперся на фальшборт и задумчиво потер переносицу. Нет, конечно, не стоило окончательно сбрасывать со счетов того же Ферапонтова, да даже и Праскухина… и парней — Коноплева с Трегубовичем… Однако, доктору все же казалось, что все они к смерти американского инженера отношения не имеют.

А к порче машины? Сложно сказать… В самом деле, один ли это человек? Тот, кто испортил машину, и тот, кто убил? Пропавшего Николаева бы спросить, авось, что-то и прояснил бы… Однако, увы!

А, может быть, еще раз осмотреть вещи убитого? Вдруг да завалялась какая-нибудь записка или что-то еще?

* * *

— Храпел? — Буров был удивлен не