Ладья отходит на рассвете - Тим Волков

class="p1">— Пока — молчок, — кивнул доктор. — Никому ни слова. Завтра продолжим искать, но осторожнее. И я — только с вами или с кем-то из ваших проверенных людей.

Буров протянул руку через стол.

— Давайте слово, Иван Павлович. Что не будете геройствовать.

Доктор пожал жёсткую, горячую ладонь.

— Даю слово, Степан Лукич. Здоровье мне ещё нужно — жена ждёт.

— Вот, — капитан кивнул, отпуская руку. — О ней и думайте. А убийцу мы найдём. Обязательно найдём.

— Спасибо, Степан Лукич.

— Не за что, — ответил капитан. — Постойте, вижу, что голова болит у вас.

— Болит, — кивнул доктор.

— Сейчас. Есть у меня лекарство.

Капитан полез в тумбочку, достал початую бутылку из мутноватого стекла, налил в чистый стакан примерно на два пальца.

— Пейте, Иван Павлович, — сказал он, протягивая. — Водка. Обезболивающее. Самое лучшее средство.

— Да я…

— Пейте и не припирайтесь. Лучше спать будете.

Доктор хотел было отказаться — профессиональная привычка, — но голова гудела так, что звон в ушах мешал слышать собственные мысли. Он взял стакан, выпил залпом. Обожгло горло, растеклось теплом по груди, и боль в затылке действительно стала чуть глуше, отодвинулась куда-то на задний план.

— Ещё? — спросил Буров.

— Хватит, — Иван Павлович поставил стакан на стол. — Спасибо.

Капитан уже собрался сказать что-то ещё, но в дверь постучали — резко и требовательно.

— Кого там еще недобрая несет?

— Товарищ капитан! — раздался голос матроса. — Товарищ капитан, срочно!

— Войди, — Буров нахмурился.

Матрос распахнул дверь — лицо красное, запыхавшийся, будто бежал.

— Товарищ капитан, вас и товарища доктора… Ланской прислал. Сказал — срочно, Ермолину плохо.

— Какому Ермолину? — не понял капитан. — Профсоюзному что ли? Который с аппендицитом?

— Ага, он самый! — кивнул матрос.

* * *

В импровизированном лазарете было душно и крепко пахло потом. Горела керосиновая лампа, под потолком клубился сизый табачный дым — Ланской курил, не выходя из помещения, хотя это было строжайше запрещено.

Ермолин лежал на койке, бледный, как простыня. Глаза блестели нездоровым лихорадочным блеском, губы потрескались, он тяжело дышал, и каждый выдох сопровождался тихим стоном.

— Что случилось? — Иван Павлович подскочил к койке, нащупывая пульс. Частый, нитевидный. Он приложил ладонь ко лбу Ермолина — жёг, как печка. — Температура?

— Тридцать девять и восемь, — ответил Ланской, стоя у изголовья с градусником в руке. — Мерял дважды.

— Как это может быть? — Иван Павлович обернулся к коллеге, в голосе его прозвучало искреннее недоумение. — Я же осматривал его двадцать минут назад! Температура была тридцать семь и два, состояние стабильное, швы чистые…

— Не знаю, Иван Павлович, — Ланской развёл руками. — Я зашёл проведать — ну, думаю, раз вы уже осмотрели, я просто гляну, мало ли что. А он лежит, трясётся весь. Я — градусник. И вот.

— Температура подскочила за двадцать минут? — Буров стоял в дверях, сдвинув брови. — Так бывает?

— Не бывает, — ответил доктор, лихорадочно ощупывая живот пациента. — Но вот оно. Пульс частый, кожные покровы сухие, горячие. А что с давлением?

— Упало, — ответил Ланской. — Сто на шестьдесят.

— Сегодня утром было сто тридцать.

Иван Павлович откинул одеяло, осмотрел шов — края чистые, без покраснения, без гноя. Не перитонит, не нагноение. Тогда что?

— Может, он что-то съел? — спросил Буров.

— На голодной диете, — отрезал Ланской. — Бульон, кисель. Ничего твёрдого.

— Или выпил? — не унимался капитан.

— Что вы, Степан Лукич, — Иван Павлович покачал головой. — Аппендицит, операция. Ему сейчас алкоголь категорически…

Он замолчал. Повисла тишина, только Ермолин тяжело дышал и стонал.

— Иван Павлович? — окликнул капитан.

— Двадцать минут, — прошептал доктор, явно растерянный таким резким поворотом событий. — Двадцать минут назад я был здесь. Он спал спокойно, температура была нормальной. И вот…

— Вы уверены в градуснике? — спросил Буров у Ланского.

— Я дважды перемерил. И третий раз — при вас. — Ланской протянул градусник. — Смотрите сами.

— Верю, — капитан отмахнулся.

Иван Павлович подошёл к тумбочке, где стояла кружка с киселём, понюхал. Ничего подозрительного. Обвёл взглядом каюту — всё на своих местах.

Что же тогда?

— Иван Павлович… — мягко позвал Ланской, выводя того из задумчивости.

— Дадим камфору.

Ланской влил в рот жаропонижающее — Ермолин с трудом проглотил, закашлялся, но жидкое лекарство попало куда надо. Иван Павлович поставил градусник повторно, нащупал пульс — тот же частый, нитевидный, но чуть ровнее, чем четверть часа назад. Камфора начала действовать.

— Держится, — сказал он, не оборачиваясь. — Давление поднимется — легче будет.

— Температура? — спросил Ланской, вытиряя вспотевший лоб.

— Сорок и одна, — ответил доктор, сверившись со шкалой. — Растет. Это уже критично.

Он подошёл к тумбочке, налил в кружку кипячёной воды, вернулся к койке, пытаясь влить в пересохший рот пациента хотя бы несколько глотков. Ермолин пил жадно, давился, но пил. Хороший знак.

— Может, ещё камфоры? — спросил Ланской.

— Погодите, — Иван Павлович снова пощупал пульс. — Давление сто двадцать. Растёт. Передоз камфоры даст судороги. Не надо.

Он отступил на шаг, глядя на больного. Тот дышал тяжело, но ровнее, чем полчаса назад. Что-то не сходилось. Температура подскочила почти на три градуса за двадцать минут — такого не бывает даже при сепсисе. Даже при молниеносной инфекции. Значит, что-то внешнее. Что-то, что он пропустил.

Ермолин вдруг застонал громче, тело его выгнулось, руки вцепились в простыню.

— Что с ним? — Буров шагнул вперёд.

— Судороги начинаются, — Ланской бросился к столу за шприцем. — Иван Павлович, может, всё же камфору?

— Нельзя, — тихо сказал доктор, глядя, как изо рта больного пошла пена.

Он попытался повернуть Ермолина на бок, чтобы тот не захлебнулся, но тело уже не слушалось — судороги скрутили его, выгибая дугой. Агония длилась меньше минуты. Потом Ермолин обмяк, глаза закатились, и дыхание остановилось.

Иван Павлович ещё несколько секунд держал руку на сонной артерии, надеясь на чудо. Пульса не было.

— Мёртв, — сказал он, выпрямляясь.

Ланской опустился на стул, закрыл лицо руками. Буров перекрестился — по старой привычке, на которую не обращали внимания.

— Как же так, Иван Павлович? — спросил капитан глухо.