Ладья отходит на рассвете - Тим Волков

которое вырабатывается у тех, кто не раз бывал на волосок от смерти. Резко обернуться не успел — тяжёлый удар обрушился на голову, расколов мир на слепящие белые искры.

Иван Павлович не упал. Ноги подкосились, но он уцепился за фальшборт, разворачиваясь всем телом. В темноте — только силуэт, высокая фигура в тёмном, лица не разобрать, даже роста не понять. Рука нападавшего рванулась к его горлу, но доктор перехватил запястье, сжал изо всех сил, как учили когда-то — в той, другой жизни, на курсах самообороны, которые он посещал скорее из любопытства, чем из нужды. Теперь это пригодилось.

— Кто… такой? — захрипел доктор, пытаясь зацепиться за одежду нападавшего, удержать, не отпустить.

В ответ — глухое рычание. Металлический холодок у виска — пистолет. Дуло ткнулось в висок.

Иван Павлович рванулся, уходя от ствола, увлекая нападавшего за собой, к фальшборту. Они сцепились, тяжело дыша, скользя по мокрым доскам палубы. Пальцы доктора нащупали край чьей-то одежды — плотная ткань, пуговица, что-то ещё — и он вцепился мёртвой хваткой, но тень оказалась сильнее, рванулась, вырываясь, и ткань осталась у него в руке.

Голоса. Где-то впереди — матросы. Перекликаются, смеются, идут сюда, к корме. Нападавший замер на секунду, понял, что все пошло не по плану. Потом резко развернулся и исчез в темноте — бесшумно, как и появился. Только хлопнула где-то дверь, да стихли шаги.

Иван Павлович опустился на колени, держась за фальшборт. Голова гудела, во рту был привкус крови — из разбитой губы, кажется. Он потрогал затылок — пальцы стали липкими, но крови было немного, царапина.

— Вы тут? — окликнул матрос с фонариком, выходя из темноты. — Товарищ доктор? Это вы?

— Я, — ответил Иван Павлович, поднимаясь. Ноги дрожали. — Всё в порядке. Поскользнулся.

— Темно же, — посочувствовал матрос. — Фонари бы зажгли здесь. Капитан велел, да всё руки не доходят.

— Зажгите, — хрипло сказал доктор, оглядываясь. Нападавшего и след простыл.

Он разжал ладонь. В ней остался клок плотной тёмной ткани — оторванный от пиджака или куртки. Слишком темно, чтобы разглядеть цвет. Но на ощупь — что-то дорогое, тонкое. Не роба, не телогрейка.

Матрос ушёл за фонарём. Иван Павлович шагнул к борту, перегнулся через фальшборт, глядя в воду. Там, в чёрной глубине, отражалась только его собственная бледная тень.

Вот тебе и уединился…

Прижимая к груди клок ткани, Иван Павлович побрёл к капитанской каюте, пошатываясь и придерживаясь рукой за стену, чтобы не упасть.

* * *

— Войдите, — раздался из-за двери голос Бурова.

Капитан сидел за столом, перед ним — остывший чай в стакане с подстаканником. Увидев доктора, Буров поднялся было, но Иван Павлович взмахнул рукой:

— Сидите, Степан Лукич. Всё равно сейчас сядем.

Он опустился на стул, положил на стол оторванный клок ткани. Буров перевёл недоуменный взгляд с окровавленной губы доктора на этот лоскут, потом снова на лицо Ивана Павловича.

— Что случилось?

— На меня напали. На корме, там, где фонарей нет. Ударили по голове, пытались сбросить за борт. Или застрелить, не понял — пистолет приставляли к виску.

Буров побледнел, насколько может побледнеть обветренный волгарь.

— Кто? Видели негодяя?

— Темно было. Только силуэт. Средний рост. Вот, пожалуй, и все, что могу сказать. Признаться, не ожидал.

— А это? — капитан кивнул на лоскут.

— Схватил, когда вырывался. Ткань дорогая, тонкая. Не роба, не телогрейка. Пиджак или пальто.

Буров взял лоскут, повертел в руках, понюхал — словно это могло что-то дать.

— Дорогая, говорите? — переспросил он задумчиво. — Стало быть, не матрос и не кочегар. И не те рабочие, что в третьем классе едут.

— Не похоже, — согласился Иван Павлович. — Ткань добротная, почти как… — он запнулся, вспомнив, — да почти как мой твид, но темнее, плотнее. Такое пальто или пиджак не каждый купит.

Буров отложил лоскут, встал, прошёлся по каюте. Потом остановился у иллюминатора, за которым клубилась непроглядная ночь.

— Ну, вот и дождались, Иван Павлович, — сказал он глухо. — Убийца нервничает.

— Я тоже так думаю, — кивнул доктор. — Мы слишком близко подошли. Он понял, что мы идём по следу, и решил убрать того, кто ведёт расследование.

— Вас, — уточнил капитан. — Вас решил убрать. Потому что вы врач, потому что вы нашли яд во рту у американца, потому что вы задаёте вопросы, осматриваете людей, собираете информацию. А значит…

— А значит? — спросил Иван Павлович, не дождавшись ответа от Бурова.

— А значит мы уже встречались с убийцей.

— С чего вы так решили?

— А с того, что он понял, что мы идем по следу, когда задавали вопросы.

— Не обязательно. Мы могли напрямую его и не спрашивать. А о допросе он узнал из рассказа кого-нибудь. Те же военные могли за игрой сболтнуть — мол, доктор при осмотре много лишних вопросов задает. Или вовсе подслушать, незаметно где-нибудь стоял в коридоре, подслушивал. «Амазонка» — не такое уж большое судно, слухи распространяются быстро.

Он вернулся к столу.

— И что же теперь? — спросил доктор, потирая ушибленную голову.

— Теперь я не пущу вас одного на палубу, Иван Павлович. И в коридоры тоже не пущу. И вообще никуда без сопровождения.

— Степан Лукич, я же не ребёнок…

— И не спорьте, — отрезал Буров. — Вы мне нужны живым. Поняли? Если с вами что случится, я сам себе этого не прощу. И расследование встанет. А убийца, может быть, так и уйдёт. Нижний не за горами, а мы до сих пор не знаем, кто отравил американца.

Иван Павлович хотел возразить, но прикусил язык. Капитан был прав.

— Хорошо, — сказал доктор. — Сопровождение так сопровождение. Но тогда и вы, Степан Лукич, будьте осторожны. Убийца может ударить и по вам.

— Меня ему не достать, — усмехнулся Буров, но усмешка вышла невесёлой. — Я на мостике или в каюте. А вы по всей «Амазонке» мотаетесь — то к больным, то осмотр проводите, то свидетелей допрашиваете. Вы — на виду. Поэтому вы — мишень.

Он помолчал, потом спросил:

— Этот клок… что с ним делать?

— Спрячем, — ответил Иван Павлович. — В Нижнем передадим следователям. Ткань дорогая — может быть, кто-то из пассажиров узнает. Или по ниткам определят, где куплена.

— А пока — молчок?