Ладья отходит на рассвете - Тим Волков

— Думаю, наши мысли по поводу Ферапонтова, увы, теперь не катят, — признался Иван Павлович. — Хорошо бы еще раз осмотреть вещи американца. Они там, в каюте, в трюме?

— Ценные — у меня, — Степан Лукич обвел каюту рукою. — Вон, в шкафу… Бумажник, паспорт, фотографический аппарат… И больше ничего! Ни блокнота, ни записок каких… ни денег. Ну, могли взять…

Доктор вскинул голову:

— Тогда по номерам купюр можно будет попытаться найти, установить… Ну, это уже следствие. Говорите, фотоаппарат? Взглянуть можно? Я помню, Симмонс на палубе фотографировал.

— Взглянуть? Да пожалуйста, извольте…

Капитан подошел к шкафу…

Эта была переносная пресс-камера или, понятней сказать — фотоаппарат для прессы, знаменитая и выпускавшаяся уже лет двадцать подряд «Goerz-Anschütz Ango». Деревянная, обитая черной кожей, камера коробчатого типа. Матовый экран, и вся линзовая панель выдвигались и убирались, что делало аппарат достаточно компактным и легко умещавшимся в сумке.

Иван Павлович уже как-то сталкивался с подобным экземпляром, и кое-что о нем знал. Разработанный с использованием чрезвычайно инновационной конструкции затвор Goerz-Anschütz был способен на выдержку 1/1000 секунды! В верхней части корпуса находилась видоискатель, так же никуда не делся и используемый для фокусировки стеклянный экран.

— Отличная вещь! — осматривая камеру, повалил доктор. — Видите, здесь индикатор, рисунок… Т. е. фотопластинки там нет, вытащена. Верно, сам Джефф и вытащил, чтоб потом проявить. Я так полагаю, пластинок у него должно быть много.

— В каюте, кажется, видел, — Буров поднялся на ноги и надел на голову фуражку. — Идемте, поглядим. Хотя… в любом случае их мы здесь не проявим и не отпечатаем.

— Да, желатиновые пластинки тем и хороши, что их не надо сразу проявлять, — выходя в коридор, покивал доктор. — Можно экспонировать, а проявить потом — в городе. В Нижнем, уж всяко, множество фотоателье! Там и проявят, и отпечатают. Очень удобно!

— Ну да…

Фотопластинок в каюте убитого американца капитан и доктор не нашли, как ни искали! И это было странно. Ведь, раз человек занимался фотографией, то ведь должны быть и фотопластинки!

Иван Павлович еще раз выдвинул ящики стола… Потом, подложив кусок газеты, опрокинул мусорное ведро. Увы, пластинок там тоже не нашлось. Однако…

Среди рваных бумаг и прочего мусора внимание доктора вдруг привлек яркий красно-желтый обрывок. На тонком картоне виднелась большая черная буква «О» и, по ней же, сверху — голубым цветом на белом фоне — «…нки». «ФОТОпластинки»!

— Ну, вот, были же! — Иван Павлович потер переносицу. — Как думаете, делись они куда?

— Уборку после убийства не делали, — нахмурился Буров. — Я запретил! Потом ведь следствие будет.

Доктор покачал головой:

— Значит, можно предположить, что кто-то их засветил и на всякий случай выбросил. В Волгу! Не думаю, правда, что из-за этих фотографий Симмонса и убили. Но, все же, что-то там было…

— Ну, теперь уж не узнаем… — поправив фуражку, развел руками Степан Лукич.

Иван Палыч вдруг улыбнулся:

— Почему ж? Кое-что узнаем. Журналистка Леночка по всей палубе за Джеффомтаскалась! Училась фотографировать… Может, и вспомнит что?

Леночку доктор отыскал в салоне. Та сидела на диванчике, вытянув ноги, и читала сатирический журнал «Оса». Выглядела девушка не очень — осунулась, побледнела. События последних дней дались ей весьма нелегко.

— Это правильно, что вы веселые журналы читаете, — поздоровавшись, Иван Павлович присел рядом. — Извиняюсь, что отвлеку.

Леночка повела плечом:

— Да пожалуйста, отвлекайте. Даже лучше еще. Что-то хотите спросить?

— Да, — отрывисто кивнув, доктор заглянул журналистке в глаза. — Помните, Джефф фотографировал на палубе? Вы еще с ним тогда ходили…

— Да, напросилась… Камера у него хорошая… «Анго». Я еще подумала — вот бы нам в редакцию такую! Эх… Джефф, Джефф…

— А что он снимал, помните?

— Да разное… — девушка задумчиво отложила журнал. — Пейзажи снимал, виды… людей.

— А кого, не припомните?

— Да он портреты не делал… Такая быстрая репортажная съемка. Затвор позволяет. Успевай только пластинки менять!

— И все же, может быть, вспомните?

— Иван Павлович… — Леночка хитровато прищурилась и склонила голову набок. — Вы… Вы ведь не просто хороший врач, да? Вопросы такие задаете…

— Да, — спокойно признался доктор. — Помогаю капитану вести предварительное дознание.

— А что тут дознавать? — девушка округлила глаза. — Ну, умер, да. Несчастный случай! Просто не повезло. Бедный Джефф! Или…

— Понимаете, нужно очень тщательно установить и зафиксировать все обстоятельства смерти… Иначе капитан будет виноват! — быстро… пожалуй, даже слишком быстро… ответил Иван Павлович.

Леночка усмехнулась:

— Кажется, понимаю… Да! Я помогу! Вспомню. У меня же память… Вот, сейчас немного приду в себя и…

Вдруг послышался гул и в салоне вспыхнул яркий электрический свет! По всему судно пробежала вибрация, прозвучал могучий басовитый гудок.

— Машина! — вскочив, журналисточка радостно всплеснула руками. — Они починили машину! Наконец-то… Иван Павлович, что же мы сидим? Бежим же скорее на палубу! Бежим!

Глава 14

Вечер вступил в свои права незаметно. Пароход замедлил ход. Туман за окном сгустился до молочной белизны, фонари еще не успели зажечь, и только редкие ходовые огни «Амазонки» разгоняли тьму жалкими желтоватыми пятнами. Иван Павлович вышел на палубу после обхода — Ермолин, которому он вчера в экстренном порядке вырезал аппендицит, наконец заснул спокойно, температура пошла на спад, и можно было перевести дух.

Ноги сами вынесли его в кормовую часть, где не горело ни одного фонаря. Здесь можно было уединиться с мыслями, обдумать все и просто отдохнуть от людей. Вода лениво плескалась о борта, словно пробуя металл на прочность. Доктор оперся о фальшборт, глядя в чёрную, маслянистую воду, в которой отражались редкие звёзды.

Мысли текли тягуче, как тот самый туман. Вспомнилась почему-то Москва, Аннушка, ещё не родившийся ребёнок, которого хотелось увидеть скорее. Подумать только — ребенок… Вот уж не думал, что так все повернется. Ребенок… Это хорошо. Воспитаю. И образование дам. Врачом будет!

Вспомнился Спасск и та, другая жизнь, двадцать первый век, оставленный без сожаления, но иногда дающий о себе знать странной тоской по вещам, которые здесь казались бы чудом.

Иван Павлович не услышал шагов.

Только почувствовал — спиной, затылком, тем особым животным чутьём,