И мы сгорим - Александра Рау

терпела. Впрочем, кто теперь поинтересуется ее мнением? Рен невольно задумался о том, что сказал ей кто-то свыше. На что она не согласилась. Чему воспротивилась. У нее было немало недостатков, но в академию она вложила всю себя и вряд ли позволила бы ей стать элитной скотобойней.

Ком в горле доставлял Рену физический дискомфорт, челюсти сводило от того, как крепко он их стискивал, но он выдержал, даже когда военный из процессии поймал его взгляд и сочувствующе поджал губы.

Пожалуй, ему помогло лишь то, что гроб оказался закрытым.

Все три.

Из динамиков донесся пронзительный писк, как будто кто-то проверял аппаратуру.

– Это настоящее испытание. Для всех нас. – Док-тор Хьюз стоял на середине поля с микрофоном в руке. Он говорил, что полиция пошла на уступки, лишь когда он пообещал помочь им с одним делом, но Рену и в голову не пришло, что его задача заключалась в речи. – Мы приложим все усилия, чтобы трагедия не повторилась, но вы должны не забывать о мерах предосторожности и строго соблюдать комендантский час. Охрана будет усилена. Двери общежитий теперь будут закрываться с десяти вечера и до семи утра, поэтому отнеситесь к этому серьезно. Помните: здесь повсюду камеры, и при необходимости мы восстановим каждый ваш шаг.

Один из военных, что стоял поблизости с флагом академии в руках, прочистил горло, как бы напоминая Хьюзу, что он сбился с мысли.

– Сегодня мы провожаем в последний путь двух молодых людей, которые, к несчастью, не успели насладиться жизнью сполна, и женщину, которая сделала для нашей академии так много, что это сложно даже представить. Если желаете попрощаться, сделайте это мысленно – уверен, слова достигнут их, где бы они ни были. Объявляется минута молчания.

Тишина била по ушам. Рен зажмурился, чтобы слышать хотя бы стук собственного сердца, иначе ноги начинали подкашиваться. Он не позавтракал – его тошнило из-за сотрясения, полученного в ходе «допроса», – и теперь тело дало знать, как сильно ослабло.

Впервые в его жизни минута длилась вечность.

Когда все начали разбредаться, Рен напоследок взглянул на остатки толпы и заметил Флоренс, которую словно пригвоздили к земле. Она смотрела прямо перед собой, но из заплаканных глаз больше не текли слезы – просто замерла, пока мир вокруг нее продолжал двигаться в привычном бешеном темпе. Рену показалось, что ей нужна помощь, но вскоре какая-то девушка обняла Флоренс за плечи и увела ее с поля.

Он не стал сразу возвращаться в комнату, и ему казалось, что в тот день многие побоялись оставаться наедине со своими мыслями – они бродили по кампусу, иногда сбиваясь в компании, и запах свежей земли сопровождал их повсюду. Рен понимал, что друзья могут искать его, но он не взял с собой телефон. Да и не желал встречи.

Что-то душило его изнутри. Рен боялся называть это горем, ведь это значило бы, что в его броне образовалась третья дыра – теперь ее точно следовало чинить или выстраивать новую, иначе та будет висеть на нем бесполезным грузом. Ему хотелось выть от осознания того, каким был их последний с тетей разговор. Расстаться с родным человеком на такой ноте… Рен ощущал вину, пусть и знал, что никоим образом не причастен к ее смерти. Как бы это ни произошло, он представлял, что она умирала, еще не оправившись от их разговора, – и это разрывало его сердце на мелкие кусочки, которые затем расщеплялись до размера протонов и, разгоняясь, словно в Большом адронном коллайдере, вонзались в его грудь тысячей мелких кинжалов.

Без четверти десять, в свете новостей о закрытии дверей общежития до самого утра, у каждого из жилых зданий образовалась толпа. Сам Рен прошел внутрь только в три минуты одиннадцатого, так как всех прибывших отмечали в списке жильцов. В комнате его встретил сосед, и Рен вздрогнул, когда тот к нему обратился.

– На столе какая-то коробка, – взглядом указал он на противоположную сторону комнаты. – Мне выдали ее на входе, сказали передать тебе.

Рен нахмурился, но затем решил, что ему передали лекарства – медсестра говорила, что отправит к нему кого-нибудь, как только запрошенные медикаменты привезут в кампус. На светло-коричневой коробке ожидаемо красовалась печать «одобрено», которую лепили на все посылки, приходящие в «Игнис», иногда даже без всяких проверок – именно так на территории появлялись сигареты и алкоголь. Адресатом значился Рен Иноэ. А отправителем…

Рен разодрал коробку пальцами, забыв об аккуратности и лежащем поблизости канцелярском ноже. Сверху лежала коробка ярко-зеленых моти и банка лимонного джема, который Рен в детстве съедал без остатка, стоило маме уйти из дома. Ниже – книга, название которой Рен не стал даже читать, заметив бумажный уголок на дне коробки. В плотном конверте лежал сложенный втрое лист бумаги и две фотографии. На одной глава семейства Иноэ обнимал жену и ее маленькую копию, едва достающую макушкой ему до груди, а на другой все они стояли на фоне портрета маленького Рена, которого он сам в их доме никогда не видел. В углу картины в небе виднелся черный орлан.

«Дорогой, мы очень по тебе скучаем.

Ты перестал отвечать на наши письма. Мы понимаем, что жизнь в академии бьет ключом, но не мог бы ты написать нам, как найдется минутка? Хотим быть уверены, что ты жив и здоров».

Рен неосознанно коснулся синяка на правой щеке.

«Тебе недавно исполнилось двадцать, наш милый мальчик. Мы праздновали этот день втроем в парке развлечений, который ты так любил, и даже уговорили отца сесть на тот страшный аттракцион, на который ты так его и не затащил. Каждый год мы радуемся, что ты стал старше, ведь это значит, что совсем скоро ты вернешься домой. Постарайся на экзаменах, пожалуйста. Будь внимателен.

Кана ни разу не превращалась. Не знаем, произойдет ли это, но благодаря тебе она этого не боится. Все еще не засыпает, если не расскажем ей историю о старшем брате, и рассказывает о тебе всем друзьям.

Мы любим тебя, Рен. Пожалуйста, не молчи.

Твои мама, папа и сестренка».

Слезы хлынули из глаз, а горло свело от того, как сильно Рен пытался сдержаться. Он отвернулся к стене, скрывая свою слабость от соседа, и надавил подушечками пальцев на закрытые веки, чтобы заставить себя прекратить, но все нутро его ныло. Тошнота подступила с новой силой, и, чтобы заглушить голод, Рен тут же распечатал упаковку с моти и затолкал в себя три штуки. Это не помогло.

Конечно же, не помогло.

Ему следовало отпустить