Девятый легион: туман мертвых богов - Баграт Мгелия

величии Рима. И вот что осталось от этой спеси. Лес сожрал того самоуверенного трибуна, не оставив даже костей, и выплюнул назад это существо — плаксивого, сломленного безумца, который прятался в собственной памяти, как в норе. Оказалось, что римское благородство и столичный лоск — плохой доспех против того, у чего нет имени. Жалкое зрелище.

— Кай! — Север рявкнул так, что трибун вздрогнул. Ацер глухо гавкнул, поддерживая команду. — Встань, трибун!

Кай поднял голову.

— Мы умерли, Север? — спросил он с детской непосредственностью. — Мы уже в Аиде?

— Нет. Мы идем за нашей жизнью. Вставай за мою спину. И считай.

— Считать?

— Шаги. Вдохи. Удары сердца. Цифры — это порядок. Пока ты считаешь — ты существуешь. Ацер, к ноге! — скомандовал Север псу.

Кай кивнул, судорожно сжимая рукоять меча, который теперь казался бесполезной игрушкой. Он с опаской покосился на подошедшего пса и сделал шаг ближе к Северу, ища защиты даже у зверя.

— Один... Два... Три... — зашептал он.

Север смотрел на колыхание тумана и чувствовал, как амулет привычно пьет его силы, отвечая пульсацией в такт сердцебиению. Тиберий удивлялся его спокойствию, Кай видел в нем спасителя, но сам Север знал правду. Он не был храбрее их. Он просто был пуст. Его «якорем» была не любовь к жизни, а холодная, дисциплинированная ненависть к тому, что скрывалось во тьме. Он не сломался, потому что внутри него уже давно нечему было ломаться — там остался лишь выжженная земля и упрямая воля дойти до конца, хотя бы из профессионального азарта.

«Я не сойду с ума, — подумал он, чувствуя холод камня на груди и теплое дыхание пса у колена. — Потому что безумие — это роскошь для тех, кому есть что терять».

Север поднял амулет. Камни в вороньих глазах вспыхнули, но их свет не разогнал тьму туннеля, а словно вступил с ней в резонанс. Стены живого коридора дрогнули, приглашая войти. Где-то в центре строя, на носилках, застонал легат Цереал. В полной тишине его бред прозвучал как пророчество:

— ...стены дышат... он видит нас через корни... не будите спящего...

— Легион! — голос Севера звучал глухо в ватном воздухе. — Оружие к бою не готовить. Щиты сомкнуть. Смотреть в затылок впереди идущему. По сторонам не глядеть. Слушать только мой голос! Он шагнул первым. Сапог погрузился во что-то мягкое и пружинящее, похожее на теплую плоть. Ацер заскулил, когда его лапы коснулись этой поверхности, но пошел следом за хозяином. Запах гнили усилился, к нему примешался сладковатый аромат старой крови.

— Вперед! — скомандовал он. Пять тысяч человек и один пес шагнули в бездну. В мертвой тишине, нарушаемой только ударами ног по земле и шепотом Кая:

— Сорок пять... сорок шесть... сорок семь…

Как только арьергард, тащивший на себе беспамятного легата, переступил порог арки, корни за их спинами пришли в движение. Медленно, с влажным чавкающим звуком, вход начал зарастать. Стволы сдвигались, переплетаясь, отсекая путь назад. Ряды деревьев смыкались, превращая пространство в какой-то чудовищный тоннель, стены которого пульсировали. Свет внешнего мира померк. Теперь их освещал только амулет Севера и гнилое свечение. Они были внутри.

Глава 12

Времени здесь не существовало. Оно осталось там, за спиной, вместе с серым небом Британии, ветром и надеждой. Здесь, в вязкой, пульсирующей утробе, существовал только ритм.

— Тридцать две тысячи четыреста восемь... Тридцать две тысячи четыреста девять...

Голос Кая стал единственным хронометром Девятого Испанского легиона. Трибун больше не сбивался, не плакал, не жаловался на стертые в кровь ноги. Он превратился в живой механизм, шагающий за спиной Севера. Его шепот, сухой, монотонный, лишенный интонаций, въедался в подкорку каждому, кто шел рядом. Люди цеплялись за эти цифры, как утопающие за обломок мачты, потому что цифры были единственным, что оставалось неизменным в мире, где геометрия сошла с ума.

Они шли по «кишке». Север, чей разум был воспитан на трудах греческих архитекторов и римских инженеров, пытался найти другое слово, но оно не находилось. Стены, сплетенные из миллионов корней, содрогались в медленном, перистальтическом ритме. Пол под ногами был мягким, губчатым и теплым. Когда тяжелая, подбитая гвоздями подошва калиги прорывала верхний слой мха, из земли сочилась густая, пахнущая железом сукровица.

Ацер, шагавший у левой ноги Севера, страдал не меньше людей. Его лапы проваливались в чавкающую мякоть, когти не находили твердой опоры. Пес то и дело брезгливо встряхивал то одной, то другой лапой, пытаясь сбросить налипшую слизь.

Но хуже всего был воздух. Тяжелый, влажный, сладкий до тошноты. Он оседал на губах привкусом перебродившего меда, гнилых фруктов и старого мяса. Легионеры старались дышать через раз, но это не помогало. Лес был везде. Споры невидимой пыльцой висели в воздухе, проникали в поры, оседали на языке, прорастали сквозь мысли. Север чувствовал, как этот воздух — липкий, перенасыщенный сладким зловонием — проникает под кожу. Это был дурман, невидимая пыль, от которой немело небо и мысли становились тяжелыми, как сырая шерсть. В тесноте туннеля яд сгустился, превращаясь в густой невидимый туман, выедающий из людей волю.

Север видел, как меняются люди. Это происходило не сразу. Сначала наваливалась тяжелая, липкая апатия, будто кровь превращалась в сок тех деревьев, что остались снаружи. Взгляд воинов становился стеклянным, расфокусированным, они начинали видеть то, чего не было в подлунном мире. Он видел, как разум пяти тысяч человек размывается, словно песочная насыпь под осенним ливнем. Они переставали быть легионерами, переставали быть людьми. Прямо на глазах они превращались в податливую, безликую глину — мягкое месиво, готовое принять любую форму, которую пожелает придать ему чужой, зловещий Скульптор.

— Смотри, Марк... — прошептал идущий рядом Тиберий. Примипил дернул головой, отгоняя пустоту перед собой, и его пальцы судорожно впились в край щита. — На знаменах... ты видишь их?

— Кого? — Север не оборачивался, он чувствовал, как амулет жжет грудь через тунику. Ацер глухо заворчал, глядя туда же, куда смотрел Тиберий, но шерсть на его загривке лежала гладко — пес рычал не на врага, а на странное поведение человека.

— Птиц. Маленькие, зеленые... они сидят на древках и смотрят. У них нет лап, Марк. У них человеческие пальцы. Длинные такие, белые... они перебирают ими по дереву. И шепчут. Клянусь Юпитером, они называют меня по имени.

Север резко схватил друга за плечо, больно сжав металл наплечника, и силой развернул