Время неблагих. Книга 2 - Максим Андреевич Далин

Я залпом выхлебал два стакана воды. Она мне показалась нектаром каким-то.

— Здесь же здорово, мессир Айрис, — сказал Рошер. — Вообще чудесно.

— Полегче, Рошер? — спросил Айрис.

— Почти не больно уже… да пустяки, правда.

— И всё же вам надо отдохнуть. Валиен, вам тоже надо переодеться. И вот, — Айрис протянул мне бутыль из саквояжа и пару салфеток. — Сотрите кровь насколько возможно. Пресную воду мы экономим, поэтому — салфетки и одеколон, простите. И надо быть хоть относительно чистыми, иначе через несколько часов задохнётесь от запаха грязной одежды.

— Принц и принцессы, мессир Айрис, — сказали из коридора.

— Скорее, скорее, — Айрис отодвинулся с прохода. — Размещайтесь скорее.

Лэрик вошёл сам и не сел, а упал на койку рядом с Рошером — и я ему тут же протянул стакан с водой. Глейзу внёс плотный рыжий парень, каучуковый, и бережно уложил на свободную койку напротив.

Глейза слабо улыбнулась и тронула волосы матроса:

— Спасибо вам…

— Поправляйтесь скорее, леди, — сказал рыжий смущённо и кашлянул.

— Не стой там, малютка, — сказал Лэрик. — Ты же мешаешь всем.

Ильсора вошла, всем видом показывая, насколько ей не хочется ни к чему прикасаться, села на краешек койки в ногах у Глейзы и подобралась, как подбираются кошки. Я и Глейзе налил воды — и успокаивался, глядя, как она пьёт.

— Мессира Гектора в лазарет отнесли, — сказал рыжий. — Он спит.

И вышел.

А я вдруг почувствовал мягкий толчок — словно пол уходил из-под ног — и вибрацию, гул. Не рёв, как обычно ревут двигатели, а только отзвук рёва, шум воды, дрожь корпуса корабля и это мягкое, ватное ощущение падения в бездну.

— Всё, мои дорогие, — сказал Айрис. — Уходим под воду.

Ильсора зажмурилась, зажала уши и скрутилась в комок. Лэрик улыбнулся успокоенно, даже блаженно:

— Всё, ребята! Смылись! Красота! Мессир Айрис, я так вам благодарен… скажите всем в экипаже: я вам так благодарен всем! Мне вот дать вам нечего пока, но будет, я только отдышусь немножечко…

Айрис покачал головой.

— Пока ещё не смылись, милый мой принц. Постучите и поскребите на удачу. И нам ничего не надо, выживите только.

— Утонуть я не боюсь, мессир Айрис, — сказал Лэрик. — Я вот там… в Заозерье… дико боялся, если честно. А у вас отлично… Но посмотрите, пожалуйста, старшую, а? Левая рука, повыше локтя.

Глейза снова слабо улыбнулась.

— Хорошо с рукой, заяц. Спасибо, мессир, не трудитесь, лучше побудьте, пожалуйста, с мессиром Гектором, мы его не до конца вытащили. Я в порядке, только очень устала… и очень грязная…

— И всё же я бы взглянул, — сказал Айрис. — Простите, милые гости. Я понимаю, что не приходится думать о приличиях… подводный корабль…

— Снять? — Глейза расстегнула блузку и скинула её с плеча. — Это пустяки, мессир медик. Мы все — родичи, братья и сёстры, мы спасаемся от смерти.

— Я помогу, — сказал Айрис. — А пока я буду вас смотреть, милая леди, я бы хотел, чтобы все запомнили наше главное правило, самое важное. Это тишина. Пожалуйста, говорите как можно тише. Двигайтесь как можно тише. Тишина — это жизнь на подводном корабле.

Лэрик кивнул, шепнул, улыбаясь:

— Тихо, как духи.

— Да, дорогой принц, — так же еле слышно сказал Айрис. — Тихо, как духи.

Айрис покачал головой, увидев рану Глейзы — красный рубец, который выглядел так, будто месяц заживал.

— Это благодать, — прошептал Лэрик. — Только плохо вышло. Мало. Я потом ещё.

— Хорошо, — ласково и еле слышно сказала Глейза. — Замечательно. Мессир медик, пожалуйста… Гектор…

— Отдыхайте, — тихо сказал Айрис и вышел, задвинув фанерную планку, заменяющую дверь.

Потом мы чистились и переодевались тихонько. Все, кроме Ильсоры — но Ильсора была и самой чистой, на неё не попала кровь. Я помог Лэрику, у которого, по-моему, вообще сил не осталось, расстегнуть пуговицы, а потом оттереть кровь, насколько это возможно. Рошер помогал Глейзе — и закрыл её от нас, чтобы она спокойнее переоделась. Мы кое-как почистились, собрали в мешок грязное тряпьё, надели чистую униформу — и мне показалось, что даже дышать стало полегче.

Я снова сунул за ремень тетради Сэдрика и свой счастливый блокнот. На обложке блокнота теперь расплылось пятно крови Гектора, но тут уж ничего нельзя было поделать — всё равно я не сомневался, что мне помог заговор Шельда, какой бы он ни был наивный.

И мы снова вчетвером оказались на одной койке, сидели рядом — и я про себя истово благодарил небеса за Гектора, за «Мираж», за Ричарда и прочие чудесные чудеса. Лэрик обнял нас с Рошером и притянул к себе. Вызвал у меня приступ острой жалости: его благодать еле теплилась, я её почти не почувствовал. Он впрямь раздал всё.

— Братья… демона лысого… Валиен… я даже не знаю, как сказать…

— Никак не говори, — шепнул я. — Мы и так понимаем.

Глейза взяла меня за руку. Она тоже светилась едва-едва, бедный огонёк угасающей свечи — у меня сердце сжалось.

— Ты ведь понимаешь, Валиен, — шепнула она, — что тебя мы должны благодарить так же, как и Гектора? Я помню, как ты отбился один, когда Гектора ранили. Без тебя мы все погибли бы.

— Я не один, — сказал я. — Меня Рошер прикрывал. Может, если бы он по ним не стрелял, меня бы просто убили. Его вот ранили, а он даже не сказал…

Глейза смутилась до слёз, прижала Рошера к себе и поцеловала в висок:

— Прости. Да.

Рошер обнял её и улыбнулся мне.

— Ага, — сказал Лэрик. — Я несколько раз думал: хана нам всем. А ты как-то вытаскивал… ты — как Сэдрик. А сюпруг — героический вообще, никакой не декоративный солдатик.

Рошер, кажется, был совершенно счастлив в эту минуту.

Но я вдруг вспомнил.

Ярко. Остро. Это кошмарное ощущение — когда рвётся… отрывается… когда смерть отдирает душу от тела… Жаркую волну ярости и ужаса. Как не было времени думать, потому что надо было убивать.

И меня затрясло. Я попытался как-то успокоиться, унять эту тряску, но колотило только сильнее, даже зубы лязгнули — и стало мучительно тошно, маятно и тошно. И жутко.

Я зажмурился, но всё равно почувствовал взгляд Ильсоры со свободной койки — укоризненный, почти презрительный — и меня заколотило, как на лютом морозе. И тогда меня обняли августейшие. Как тогда, в вагоне, оба, с двух сторон.

У них осталось совсем мало благодати — но у них, видимо, было прям очень много любви и благодарности,