Песня скорпионов - Елена Анатольевна Прудникова

Бывший старший матрос небесного линкора «Заря Свободы», а ныне бригадир проходчиков Драгомир Рудый тоскливо взирал на трибуну. Одни чёрные лица сменялись там на другие. Впрочем, для приличия вылезли и двое вендов: старенький дедок, рубавший уголёк, когда отец Драго ещё не родился, и зампредседателя профкома — верный холуй директора управления, товарища Хекурана Кондоле. И ещё один смуглый полукровка — директор лучшей городской школы, где учатся детишки местной верхушки.

На площади, напротив, столпились почти исключительно венды. Джалнутов в городе жило тоже порядочно, но митинговать вывели в основном шахтёров, среди которых их почти не встречалось. Чёрные физиономии преобладали в полицейском оцеплении и перемежались с белыми на правом краю площади, куда загнали канцелярских крыс из шахтоуправления да школьников с учителями.

Рудый докурил папиросу и беззвучно выматерился. Хотелось домой, где жена уже приготовила праздничный обед, а сын, дочь и младший брат прилипли носами к стеклам, оглядываясь на накрытый стол, который бдительно сторожила бабушка. В горняцких семьях по праздникам без отца есть не садились. Хватало одиноких застолий в рабочие смены, когда женщины вздрагивали от любого шума за окном — а вдруг истошно воющая об аварии сирена?

Сегодня соберутся все, включая невесту среднего брата — младший ещё бегал в школу, где невеста как раз и преподавала. Горан всё же решился сделать Зире предложение, и его следовало обмыть. Девка вроде ничего: красивая и ласковая, разве что тоща больно. Известное дело: интеллегенция! Не то что его Неда с канатной фабрики — вот уж где есть за что подержаться! Места всем хватит. Престарелые соседи по коммуналке очень вовремя уехали к детям, греть кости на юг. Пришлось заплатить им за комнату, зато теперь там поселятся молодые, и семья Рудых останется в квартире одна. Правда, с тремя хозяйками на кухне, но коли Неда со свекровью поладила, так и Зира договорится.

…Последним выступал местный поэт, в отличие от прочих чернокожих ораторов — не родственник Кондоле. Стихоплёт мог выдать торжественные вирши к любому юбилею, а на пьянках хозяев Чёрнопартизанска смешил гостей похабными частушками.

— Пал Пхунмилаво просветлённый! — раздалось с трибуны. Ну зачем выть, словно волк на Экзепр — уши же закладывает!

— Чем же его убили, если задница побелела? — громко спросил средний Рудый. И, не услышав ответа, направился с парой приятелей к пивной на другом конце площади.

Старший решил всё же дослушать поэму, чтобы зачесть за семейным обедом самые смачные строчки. Однако дальше всё пошло совсем скучно, и он тоже двинул к роднику живительной пенистой влаги. Брательник отличался горячим нравом, постоянно влипал в истории, как бы не натворил чего…

Предчувствия не обманули, и, что хуже всего, повод для возмущения был налицо, причём всеобщего. На двери любимой пивнушки висел замок, а рядом сияла свежей краской другая. Чернопартизанцы знали, что заведение, принадлежащее очередному отростку развесистого древа Кондоле, откроется как раз сегодня. И пусть бы себе, но городские власти одновременно закрыли старую разливайку. Понятно почему: в новой пивной кружка стоила почти втрое дороже! Разве можно пройти мимо подобного безобразия?

— Это чего такое? — Невысокий жилистый Горко свирепо наскакивал на рослого пузатого бармена. — Донер двадцать за пол-литра? Того же самого, которое мы брали в «Ромашке» за полсотни грошенов?

— И потом блевали и поносом страдали? — брезгливо сморщился хранитель хмельного источника. — Там же одна кишечная палочка на другой сидела! То ли дело у нас! Пиво свежее, чисто кругом. Скатерти, вон, белые. Да ещё обслуживание…

Строго говоря, бармен не врал. «Ромашка», как и прочие пивнухи с нежными цветочными названиями, и вправду не отличалась изысканностью. В новом пивняке было куда чище, скатерти на столах имелись, на стене висел пейзаж с медведями в лесу, а в углу даже стояло дешёвенькое пианино… Но что до того шахтёрам, жевавших в штреках бутерброды пополам с угольной пылью? А вот платить за каждую кружку вдвое с лишним больше — сущий грабёж!

— Обслуживание?! — удивился один из пришедших. — Если бы кружки разносили девки с вот такими сиськами, как в Хинтерланде на празднике урожая, можно бы и приплатить, но не за тебя же?

— Если дорого, валите в свою рыгаловку! — предложили сзади.

На пороге расплылся в злорадной ухмылке вожак чёрнопартизанского ревсомола Куштрим Кондоле. И не один — рядом лыбились четверо дружинников из спортклуба, все с битами для игры в плакету. Удобнейшая штука для драки: оружием не считается, а убить или покалечить можно запросто.

— Вы же её закрыли! — возмутился ценитель хинтерландских барменш.

— Катитесь в другие районы, там ещё остались, — Младший Кондоле явно накатил с утра чего-то покрепче пива и откровенно нарывался. — Тут заведение для приличных людей!

— Так для людей же, а не для обезьян, — уточнил Горан, оценивая ситуацию. Трое с голыми руками против пятерых с битами. И это если ещё труженик пивной стойки не присоединится. Но не уходить же оплёванными?

— Ты кого назвал обезьяной? — прошипел один из дружинников, перехватывая биту поудобнее.

— Тебя! — заверил шахтёр, одновременно высматривая по сторонам: чем в случае чего можно огреть ревсомольского ублюдка. Стулья, пожалуй, подойдут! — Почему под землю не спускаешься? Язык в штрек не влезает — или хвост?

Драгомир подошёл как раз, чтобы услышать эти слова, и с тоской понял: сейчас начнётся! У входа стояла здоровенная метла, бригадир успел её схватить и от души врезал по руке чернокожего, замахнувшегося на брата. Горановские друзья схватили по стулу, кто-то завопил: «Наших бьют!», с площади понеслись дружинники с битами, стражи закона с дубинками и работяги с чем попало. Через секунду на подступах к пивнухе махались уже все.

В окно влетела мусорная урна — брызнули стёкла, раздался вопль порезанного. Драго увидел: брат сшибает противника стулом, тот летит на второго, а сзади Куштрим поднимает биту… Удары прилетели почти одновременно. Шахтёр упал на стол лицом вниз, кровь из разбитой головы хлынула на белую скатерть. Сын директора отлетел к стенке и сполз по ней, закрывая руками сломанный нос. Кто-то взвыл, получив по башке бутылкой. В такт вою грохнули клавиши пианино — на них шмякнулась увесистая туша бармена. А в самый разгар веселья в разгромленную пивную наконец прорвались милиционеры.

Кабы не цвет кожи, с судьи, который решал судьбу участников битвы в пивной, можно было писать икону Бога-Отца. Одна седая борода чего стоила! И пронзительный взгляд, проникающий в самые тёмные уголки душ грешников — в настоящий момент Драгомира Рудого, двоих приятелей его брата и ещё пятерых шахтёров, влезших