Агент Их Величеств, часть четвёртая - Александр Н. Александров

лужу, которая к тому же, малоприятно пахла. И всё же, Фигаро манили к себе таинственные ящики на пристани, закрытые брезентом силуэты загадочных плавсредств, что точно выброшенные киты спали на берегу тяжёлым сном, манил тяжёлый дух торфа и болотных газов, что пузырьками поднимались откуда-то из-под стоялой чёрной воды, и даже ржавый фонарь за каким-то чёртом прилепленный почти на самом берегу казался следователю невероятно загадочным. К тому же над водой, несмотря на полуденный час, плыли клочки холодного серого тумана, что только добавляло в общую картину мрачной романтики. Здесь, на берегу, было очень просто поверить, что где-то там, в непролазных зарослях, на поднимающихся из-под воды кочках похожие на жаб существа творят жуткие ритуалы. Даже вопли козодоев при должной живости ума можно было принять за крики терзаемых болотными шаманами жертв.

Более прагматичный Артур бегал вокруг, наплевав на всякую романтику; он пытался установить, тот ли это причал, который им был нужен, или нет. Это оказалось затруднительно: плакат с облупившейся от времени и сырости надписью «Причал» нашёлся быстро, а вот с табличками на нём возникла некоторая неопределённость. Картонки с номерами, лакированные бирки с номерами, деревяшки с номерами – всё это хаотично крепилось к плакату при помощи клея и гвоздей, однако цифры все цифры были разные. Тут имелась пара единиц, две горбатых двойки, скрюченная тройка и даже строгая академическая семёрка. Цифры, как было заметно, выводились со всем тщанием, однако их суммарная информативность сводилась к отсутствующему здесь нулю.

В конце концов, Фигаро просто предложил узнать номер причала у местного начальства– из жестяной трубы торчащей из будки-теплушки поднимался ленивый сизый дымок. Артур-Зигфрид возмутился, фыркнул, надулся, но, скрипнув зубами, расценил предложение следователя как единственно логичное.

Фигаро ожидал увидеть измученного клерка с ввалившимися глазами, который коротает дни на берегу Дальнего Ничто, заваривая себе на маленькой буржуйке чай без сахара и по вечерам нюхая (а как же!) «синюю пыль», но дверь теплушки им открыл неожиданно колоритный персонаж, который прямо-таки просился на страницы какого-нибудь приключенческого романа о пиратах: низенький рыжий старичок с огромным сломанным носом, всклоченными бакенбардами и совершенно бандитской физиономией. На голове старичка красовался платок, завязанный по-морскому, узлом назад, мозолистые кулачища выглядели так, словно убили не одну сотню быков простым ударом по лбу, а левой ноги у коротышки не было; вместо неё из парусиновой штанины торчала стальная труба, ныряющая в голенище высокого кирзового сапога. И, как вишенка на торте, одет был старичок в потёртый морской китель с высоким воротником.

«Пират» оказался администратором порта, однако, в полном противоречии со своим внешним видом, невероятно весёлым и разговорчивым. Он постоянно смеялся невпопад, и тогда исходящие от него запахи лука и водки становились совершенно нестерпимыми.

– Фигаро? Артур? А я вас аккурат с утра поджидаю, ах-ха-ха-ха! Нот – ну, который начальник тутошних вертухаев– приказал выдать вам какую-нибудь посудину, чтоб, значит, до хижины старого Хонти добраться. Сам! Лично! Не телефонировал, а приехал ещё до рассвета, о как! Озаботился, видите ли, их сучье величество! Не, я-то вам лодочку выделю, отменную лодочку! Да только сразу скажу: зря вы с Нотом связались. Скотина он, дрянь-человек.

– А бывший начальник ВОХР тоже был дрянь-человек? – Следователь навострил уши. – А то мы про него разное слышали.

– Хонти, что ли? – «Пират» задумался, накручивая на толстый палец рыжий бакенбард. – Про него много чего говорят. Да только я его видел не так часто, и то только в последние годы, перед тем, как он дуба врезал. До тех пор мои лодки да баркасы Хонти были без надобности. Это потом, когда он с водяными якшаться стал, то, стало быть, и начал выбираться на Хлюпь. Домик там себе забацал и все выходные в этом домике торчал. Дичился людей – это да, а так чтобы сволочность показывать дык это не-е-е, не припомню такого.

Неожиданно коротышка резко остановился, воровато огляделся по сторонам, и, схватив Фигаро за рукав, притянул его к себе, после чего быстро и горячо зашептал следователю в ухо, обдавая того луковым перегаром:

– Я то это... Того... Против лягушек этих ходячих ничего не имею. Они нормальный народ, хоть и странный до жути. Дела с ними вести можно. Да только я вам так скажу: уж больно эти склизкие гады тихие. Ходят вокруг, бродят, ночами на этих своих лодках туда-сюда, в тумане ночью огоньки горят, кто-то бултыхается у пристани в самый глухой час, и я вам так скажу: это «ква» неспроста! Они, вот, вынюхивают да разнюхивают, а потом р-р-раз! И в один прекрасный день попрут из своих болот. Кто знает, сколько их там? Тыщи? Мильйоны? И сметут нас всех под корешок, помяните мои слова.

Фигаро машинально кивал, сдерживая зевоту. Подобные речи он слышал уже столько раз, что сбился со счёту; в непременном будущем апокалипсисе обвиняли шишиг, пиявок, лесных чертей и это ещё была не самая мякотка. В Верхнем Тудыме следователю довелось пить водку с младшим провизором местной алхимической лавки, который совершенно серьёзно утверждал, что медведи в тамошних лесах готовят нападение на город, разумны и вообще представляют собой высокоразвитое общество, а то, что они оленей жрут и связной речью не владеют, так это просто маскировка. Здесь было то же самое; разница была лишь в том, что болотный народ, равно как и его планы на будущее, был, увы, таким же мутным, как и местная вода.

«А самое смешное, – хихикнул внутренний голос, – если этот рыжик с железной ногой в итоге окажется прав. Как там говорит Артур: верно всегда либо самое простое предположение, либо самое безумное...»

Следователь достал из кармана кошелёк, и аккуратно положил в ладонь «пирата» пять золотых империалов.

– А вот что, любезный, сообразите-ка нам не просто какую-нибудь лодку, а самую что ни на есть лучшую. А за нами не заржавеет: благополучно вернёмся – дам вдвое больше.

– Вот теперь, сударь, мы с вами говорим на одном языке! – Старичок ухмыльнулся, лихо свистнул, подбросил монеты в воздухе, а как он их поймал и куда спрятал, того Фигаро даже не заметил. – Есть, есть у меня одна посудина – сам на ней, бывало, хаживал. Она так-то на Хонти была записана, ну а теперь уж и не знаю, сталбыть, на Нота или вообще на гвардию – родичей-то у Хонти не было. Идёмте, идёмте, всё покажу, всё расскажу!

В кармане куртки