Агент Их Величеств, часть четвёртая - Александр Н. Александров

– Ну-у-у, половина опергруппы это, надо понимать, человек десять? – Артур задумчиво посмотрел в потолок, что-то прикидывая. – Нет, десятерых ваших спецназовцев я не потяну, Ноктус. Человек пять – и то с напрягом.

– А если из засады? – Во взгляде куратора появилась живая заинтересованность.

– Из засады я их всех уработаю. Но в засаду нужно ещё попасть. Так что в честной дуэли – пятерых. Но жизнь, как вам хорошо известно, мало похожа на честную дуэль. Скорее уж на пляски с ножами в пылающем борделе.

– Верно.– Ноктус усмехнулся. – Ладно, будем закругляться. Спасибо за доклад, вы меня немного успокоили. Всё же, похоже на то, что болотный народ не имеет отношения к гибели Хонти и никакими культами здесь не пахнет. Теперь принесите мне доказательства и дело в шляпе. Дам вам две недели отпуска; сидите на Блажьей Топи и ловите рыбу в своё удовольствие.

Куратор вытащил изо рта градусник, посмотрел на него, что-то одобрительно буркнул себе под нос, и растворился в воздухе, прервав связь, а Фигаро неожиданно задумался о том, сколько же, всё-таки, Ноктусу лет. Отдел имел доступ к самой продвинутой гериатрической алхимии, да и колдовство там практиковали зачастую весьма экзотическое, так что куратору вполне могло бы быть лет семьдесят. Девяносто? Ну, учитывая количество пилюль и микстур, которые Ноктус постоянно глотал, тоже возможно, конечно. Но вряд ли, очень вряд ли. Такой возраст тяжело скрывать косметическими процедурами и вливаниями декоктов, он всё равно прорывается наружу, заметен, лезет изо всех дыр, точно пружины из старого матраца... Хотя бесконечные медицинские процедуры куратора могли быть и не связаны с возрастом; ходили слухи, что Ноктус получил серьёзные травмы ещё в те времена, когда руководил Ударным Отрядом, но достоверность этих слухов была крайне низка: биография кураторов строго засекречивалась, и узнать, чем Ноктус занимался до того, как занял свой пост было проблематично.

Размышления следователя прервал Артур; колдун трубно высморкался в носовой платок, прочистил горло и, ругнувшись, пожал плечами.

– А что, Фигаро, поплывём на болота? С лодок рыбу же ловят, насколько я понимаю?

– Вы, я погляжу, во вкус вошли... – Следователь встал, потянулся и, зевнув, принялся разбирать кровать. Спать хотелось просто жутко; глаза буквально закрывались сами собой. – Ловят, ловят... Завтра наберу Нота и будем разводить его на лодку. На хорошую лодку, чёрт бы его подрал. На такую, чтоб торговым представителям не стыдно было... это... того... Кстати, я, вот, давно хочу у вас спросить: как это в принципе ощущается: прожить почти тысячелетие? Как вы субъективно воспринимаете свой возраст? Крыша, часом, не едет?

– Едет, конечно. – Колдун, которого, вопрос Фигаро, похоже, совершенно не удивил, пожал плечами. – Во-первых, память: Демон Квадриптиха в своё время как-то решил вопрос с ограничениями человеческого мозга, так что я могу запихнуть в свою черепушку гораздо больше десятка петабайт отпущенных простому смертному. Однако это вызывает... коллизии. Я легко вспоминаю события недавнего времени, но вот если приходится нырять глубже, к старым слоям, то это похоже... сложно описать, чёрт... Это как прыжок в глубокие, тёмные и холодные воды или прогулка в семейных трусах по монастырской библиотеке зимой... Хотя нет, монастырские как раз отапливались; тамошняя бюрократия охраняла своё главное сокровище – книги – со всем тщанием. Они тогда стоили очень дорого, в смысле, книги, не монахи. Монахов как раз можно было купить пучок за пятачок, хе-хе... В общем, мне объективно тяжело вспоминать прошлое; это болезненный процесс. Но к этому ещё можно привыкнуть. Гораздо тяжелее приноровиться к смещению восприятия времени.

– Это что за зверь такой?

– Я, помнится, рассказывал, что то, как мы воспринимаем время зависит от уже прожитого нами временного промежутка. Помните, в детстве день казался нам годом, а предложение подождать похода на ярмарку до конца недели ввергало нас в глубокое уныние – неделя была целой жизнью. А ваши первые школьные каникулы? Маленькая летняя бесконечность. Но уже в академии семестр был... ну, просто семестром. А потом вам пятьдесят, и вы растерянно сидите ночью в кровати, потому что опять не можете уснуть, и поражаетесь тому, как мало осталось у вас друзей и как быстро уходят из жизни те, что ещё коптят это небо. И, наконец, вы задуваете свечи на торте с числом «90» и остаток жизни догорает как один миг. Но я, Фигаро, живу уже так долго, что моё восприятие времени ушло за все мыслимые пределы. Вот я знакомлюсь с молодым человеком лет двадцати, а завтра узнаю, что он уже умер от старости окружённый десятком скорбящих внуков. Срок человеческой жизни для меня подобен походу на гальюн – слил воду, а все уже умерли. Поэтому мне так тяжело привязываться к людям: они для меня как аквариумные рыбки, что живут неделю. И именно поэтому я сделаю всё, чтобы вы прожили несравненно дольше, даже если, в конечном итоге, ваше сознание придётся перенести на цифровой носитель... если вы этого захотите, конечно. Я устал от одиночества, Фигаро, и меня задолбало смотреть, как все вокруг только и делают, что умирают. Но самое страшное это, конечно, несоответствие моего психического и биологического. Я, как вы знаете, выбрал себе уже немолодое тело, но... Это всё равно не спасает, понимаете? Если ваше сознание поместить в тело двадцатилетнего– помните, у вас был такой опыт, когда мы ловили Бруне в подвалах Академии? – вы рано или поздно начнёте мучится из-за рассинхронизации в голове, чудовищной разницы между телом и сознанием. У этого даже есть специальное название: гериатрическая дисфорсия. Мне ещё хуже: невозможно создать тело, подходящее для разума, которому несколько сотен лет, потому как тело, которому несколько сотен лет это труп. Именно поэтому я иногда всерьёз задумываюсь о том, чтобы вернуться в уже знакомое вам полуматериальное состояние перенеся свой разум на платформу из холодного металла. Точнее, из кремния. Но не сейчас. Ещё слишком много вин не выпито, в погребке Марты Бринн ещё много наливок, которые я не пробовал, а мы с вами ещё не ели салат из белого королевского краба. Так что проблемы диспропорций моих тела и сознания это явно не те проблемы, которые я побегу решать завтра. Или даже послезавтра. А сейчас, Фигаро, ложитесь спать. Да и я, пожалуй, последую вашему примеру, а то сейчас зевотой себе челюсть вывихну... Да, да,