Лиходеева. Сделка с нечистью - Марьяна Брай

— Анна, узду!! — крикнул Лука, удерживая извивающееся чудище, которое пыталось задушить его в предсмертной агонии.

Я выпрыгнула из своего укрытия, скинула Узду и запустила в лысое нечто. Искры, открывшие переход в Предел осветили все в радиусе метров пяти – не меньше. Оплетай, почуяв дыхание Предела, забился еще яроственнее, его когти рвали мундир Алексея, оставляя глубокие борозды. Лука рычал, его глаза теперь горели вовсю, открывая истинного демона.

— Ну же! Отчаливай, веревка! — прохрипел он.

Произошла короткая, и яркая, как от сварочной дуги вспышка, пахнуло озоном и жженой шерстью. Оплетая буквально всосало в невидимую дыру в пространстве. Остался только клочок его серой кожи в руках Луки и гулкое эхо визга.

— Фух... — Лука опустился на настил моста, тяжело дыша. Его мундир был безнадежно испорчен. — Больше никакого «пьяного офицера». В следующий раз ты будешь приманкой, Анна. У тебя шея изящнее, Оплетаи на таких быстрее ведутся.

— Мечтай, — отрезала я, поправляя сбившуюся шляпку. — Скажи спасибо, что я не позволила ему твою... прокусить. Поехали домой. Я едва на ногах стою.

Глава 24

Когда мы вернулись в квартиру, город уже затих. Лука был необычайно молчалив. Он не пошел в свою комнату, а присел у окна в гостиной, глядя на пустую улицу.

— Ты не идешь спать? — спросила я, останавливаясь в дверях. — Позже, — коротко бросил он, не оборачиваясь. — Иди, Анна. Сегодня была долгая ночь.

Я ушла в спальню, но страх, поселившийся во мне утром, никуда не делся. Синее платье, аккуратно висевшее на стуле, казалось мне насмешкой. «Я не сойду с ума», — твердила я себе. Я достала из комода длинную, крепкую шелковую ленту, которой обычно подвязывала шторы. Села на кровать и, стиснув зубы, плотно привязала свое левое запястье к тяжелому чугунному изголовью кровати.

Узел был сложным, морским — Алексей как-то показывал. Одной рукой его развязать почти невозможно.

— Лихо, — позвала я в пустоту. — Ты здесь?

— А куда я денусь из твоего терема, — лениво отозвалось оно.

— Присмотри за мной. Если я... если я попытаюсь встать или развязать это — буди меня. Кусай, щипай, ори в ухо, но не давай мне выйти из этой комнаты. Поняла?

— Поняла, поняла... Спи уж, барыня. Присмотрю. Уж больно мне любопытно, кто из вас двоих победит — ты или та, другая в тебе.

Я закрыла глаза, стараясь выровнять дыхание. Уже проваливаясь в сон, я краем уха услышала тихий звук из гостиной. Скрип половицы. Алексей всё еще сидел там. Я чувствовала его присутствие — тяжелое, охраняющее, или... выжидающее? Неужели он тоже что-то почуял? Неужели он знает, что что-то происходит, когда я усну? С этой мыслью я и провалилась в тяжелую, липкую тьму сна. Лента на запястье казалась тонкой соломинкой, удерживающей меня над бездной. И мне снился беспокойный, холодный сон, в котором по стенам текло жидкое серебро, а англичанин Николай улыбался мне, протягивая кубок, полный черной, густой жижи.

Утро началось с удушья. Мне казалось, что на грудь положили чугунную плиту или тяжелый мешок с мокрым песком. Дыхание застревало в горле, сердце колотилось где-то в районе ключиц. Я резко открыла глаза, пытаясь вдохнуть, и первым делом увидела потолок, а вторым — ощутила холод. Холод в ногах.

Я лежала поверх одеяла. На мне было темно-зеленое прогулочное платье, то самое, с тяжелым подолом, а на ногах — ботинки на шнуровке. Мои пальцы судорожно метнулись к изголовью кровати. Толстая шелковая лента, которой я собственноручно привязала левое запястье к кованому завитку кровати перед сном, была не развязана. Она была разорвана, словно по ней полоснули бритвой или рванули с нечеловеческой силой. Края ткани лохматились, как обрубки нервов.

Хуже всего было ощущение сырости. Подол платья был ледяным и тяжелым. Я приподняла край ткани: атлас потемнел, он был не просто забрызган грязью, а пропитан водой на добрую ладонь вверх, будто я долго стояла в ручье или бродила по колено в болоте.

— Лихо... — прохрипела я, боясь пошевелиться. — Лихо, отвечай! Какого черта?!

Из угла, где тени всегда гуще, донеслось недовольное, сонное ворчание. Лихо проступило серым пятном, потирая единственный глаз костистым кулаком.

— Чего блажишь, Стражница? — проскрежетало оно. — Люди еще сны досматривают, а ты в крик. Какого хрена... какого хрена... Сказано тебе: спала ты! Тишина в горнице была такая, что слышно, как паук паутину плетет. Лежала ровно, дышала мерно.

— Ты лжешь! — я сорвалась на сиплый шепот, стягивая мокрый ботинок. — Посмотри на платье! Посмотри на ленту! Я была на улице! Где я была?!

Лихо замерло, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на искреннее недоумение, смешанное с опаской.

— Не выходила ты через дверь, Анна. И через окно не сигала. Я бы почуяло ток воздуха. Ты здесь была... и значит не здесь одновременно. Ты не кричи на меня, ты лучше подумай, чья сила в тебе так забродила, что плоть твоя в двух местах разом гостить горазда.

У меня закружилась голова. В двух местах разом? Узда на бедре нестерпимо зазудела, напоминая о том, что границы моей личности стремительно истончаются.

Узда? Я ведь и ее снимала, как всегда, перед сном!

Из гостиной донеслось бодрое мурлыканье. Лука, пребывающий в отличном расположении духа, что-то напевал себе под нос, звеня ложечкой о фарфор. Жизнь за дверью моей спальни шла своим чередом, пока я медленно сходила с ума.

— Лихо, — я впилась взглядом в нечисть, — если ты хоть словом обмолвишься Луке или зеркалу о том, что видишь... я найду способ запереть тебя в соляном столбе. Поняло?

— Хозяйка барыня, — хихикнуло Лихо, растворяясь в складках портьер. — Мне-то что. Чем ты сильнее, тем мне сытнее. Только подол-то спрячь, а то жандарм твой нос имеет вострый.

Я лихорадочно переоделась в шелковый халат, запихнув мокрое платье в самый низ сундука. Грязные ботинки пришлось задвинуть под кровать. Тщательно умывшись холодной водой, чтобы сбить лихорадочный блеск глаз, я вышла в гостиную. Лука сидел у окна с чашкой кофе. На нем был домашний жилет, он выглядел непривычно спокойным.

— Проснулась, победительница веревок? — он улыбнулся, глядя на меня. — А я вот вспоминал вчерашнего Оплетая. Славный был бой. Жаль,