Лиходеева. Сделка с нечистью - Марьяна Брай

— Не уйду. А прикажешь — так в голове твоей буду биться, как колокол в Пасху! — Голос его стал ниже, в нем прорезались рычащие нотки Луки. — Ты Стражница, Анна! Ты не имеешь права на эту немочь. Что произошло на той набережной? Что ты увидела, чего я не заметил?

Я села, кутаясь в шаль. Сердце колотилось. Сознаться? Рассказать, что я сама, кажется, стала тем самым злом, которое мы должны истреблять?

— Что узнали о его смерти? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Лука наконец присел на край кровати.

Его лицо — лицо Алексея — выглядело усталым, но глаза смотрели остро, пронзительно.

— Послу доложено официально, что доверенный человек его величества напился и свалился в канаву. Несчастный случай. На нем ведь ни одной ранки не нашли, Аннушка. Ни синяка, ни царапины.

Я сглотнула. «Ни одной ранки». И как она, эта сила выкачивается?

— Но ротмистр с Победоносцевым, — продолжал он, — зная, что Николай за птица, дело под особый контроль взяли. Завтра в управлении созывают всех стражниц. Будут говорить об английском подданном и решать вопрос.

Я похолодела.

— Они знают? Знают, что он был полукровкой?

— Знают, — кивнул Лука. — О нем давно сведения имели. Победоносцев своих людей пустил, чтобы артефакт найти. Тот самый, что силы его скрывал.

Я облизала пересохшие губы. В голове вспыхнули слова Зеркалицы о том, что она видела «искры под кожей» англичанина.

— И как этот артефакт выглядит? — я спросила это почти шепотом, боясь услышать правду.

— Мы и сами не ведали толком, — Лука задумчиво потер подбородок. — А вот господин посол — тот прямо места себе не находил. Слезы лил, говорил, что хочет передать семье Николая личную вещь в память о нем. Особую вещь. Это платок, Анна. Шнурованный шелк, вышитый золотыми нитями. Сказал, Николай этот платок носил в золотом портсигаре прямо на груди, у самого сердца. Под утро портсигар нашли в кармане убитого... но платка в нем не было. Пусто.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Платок. Вышитый золотом. У меня перед глазами вспыхнула картина того вечера в ресторане: как Николай касался груди, как он улыбался... Если я — то чудовище, которое его выпило, то, где этот платок теперь? Где-то в моих вещах? Или я сожгла его вместе с платьем?

Стук молотков в библиотеке внезапно прекратился, и воцарилась звенящая тишина. В этой тишине я поняла, что прятаться больше нельзя. Если я останусь здесь, я сойду с ума.

— Вели Степаниде нести ужин сюда, — я решительно откинула одеяло. — Вдвоем поедим. Разговор долгий будет.

Лука удовлетворенно кивнул и поднялся.

— Разумно. Силы тебе понадобятся.

— Значит, мне придется ехать завтра к Победоносцеву? — я посмотрела на свои руки, будто ожидая увидеть на них лиловую краску.

— Придется, Анна. Или он сам за тобой пошлет под конвоем. Пропускать такой совет стражницам не положено. Да и мне спокойнее будет, когда ты под присмотром, а не в четырех стенах со своими призраками.

Я кивнула, глядя в окно. Завтра мне предстояло встать в один строй с теми, кто ищет убийцу. И этим убийцей, скорее всего, была я сама.

— Принеси вина, Лука. Крепкого. Мне нужно согреться... до самых костей согреться.

Когда он вышел, Лихо лениво проскрипело:

— А про платочек-то он складно звонит. Только золото — оно ведь не горит, хозяйка. Ткань в печи сгорит, а нитки золотые в золе остаться должны были... Просеять бы тебе камин-то надо. Я закрыла глаза, молясь только об одном: чтобы ночь никогда не наступила. Но она приближалось, будто даже быстрее, чем обычно.

Глава 26

Я слушала и слушала рассказ Луки о расследовании, о мыслях обер-прокурора, о том, что сила, расправившаяся с английским подданным велика настолько, что даже демону не по силам учуять след и не смогла признаться!

Дорога от обер-прокурора до дома казалась бесконечной. В карете царил полумрак, разбавляемый лишь вспышками уличных фонарей, мелькающих мимо окна. Я молчала, плотнее кутаясь в тяжелую шаль и глядя на свои руки.

Ведовская весь прошедший вечер смотрела на меня тяжело, пронзительно, словно пыталась содрать кожу и заглянуть в саму суть. А Чуева... эта и вовсе вела себя как назойливая муха. Она то и дело задевала мою руку своим локтем, будто невзначай касалась ладонью плеча. Я знала эту её манеру — Чуева кожей чувствовала чужие тайны, её дар требовал тактильного контакта, чтобы считать вибрации души. Каждый раз, когда её пальцы приближались к моей шали, я внутренне каменела. В какой-то момент, когда она в очередной раз потянулась якобы поправить мой воротник, я демонстративно и громко чихнула в платок.

— Ох, матушка, совсем развезло тебя, — пробормотала Чуева, отступая. — Лоб бы потрогать, не горит ли...

— Не горит, — отрезала я, сильнее вжимаясь в кресло. — Просто оставь меня в покое.

Собрание наше, как и думала, не привело ни к чему – все Стражницы, и даже наш общий начальник находились в таком растерянном состоянии, когда Алексей докладывал о фактической части дела, о результатах следствия и портсигаре, словно расследовалось дело пришельцев. Я выяснила, что тело Николая осмотрели все девушки, и никто не нашел на нем ни единого следа присутствия потустороннего.

Лука всю дорогу бросал на меня вопросительные взгляды, но я игнорировала его. В моей голове звенела пустота, перемежающаяся вспышками воспоминаний: лиловая вода, вмерзшее в лед лицо Николая и этот треклятый золотой портсигар.

Когда мы, наконец, вошли в квартиру, тяжесть стен опустилась на плечи. Лука, скинув шинель, прошел в гостиную и, не дождавшись от меня ни слова, обратился куда-то к углу, где сгущались тени.

— Слышь, Лихо, — громко позвал он, — чего это хозяйка твоя смурная такая? Может, и правда, влюбилась в этого дипломата англицкого, а теперь сохнет? Или есть еще какие-то причины, по которым она имеет бледный вид?

Лихо просочилось сквозь обшивку, почесывая костистый бок. Сегодня оно было на удивление покладистым, в его голосе не было привычного яда, лишь легкий скрип старого дерева.

— Ой, Алексей Петрович, ну ты и горазд языком чесать. У баб смена настроения — дело обычное, как погода в марте. То солнце, то вьюга. А ты со своим допросом только хуже делаешь, как соль на