Лиходеева. Сделка с нечистью - Марьяна Брай

Слуга явился незамедлительно, неся охапку пахучих березовых дров.

— Разжечь, барыня? Топил ужо, но морозит будто, к вечеру похолодает еще.

— Разжигай, Борис. Стужа в костях, никак не согреюсь.

Он молча принялся за дело. Пламя быстро схватилось за бересту, весело затрещало, наполняя комнату живым, золотистым светом.

— Совсем забыл похвалиться, Анна Львовна, — проговорил Борис, вытирая руки о передник. — Людей я нанял, как велели. Для переделки комнат мастера есть, и завтра приступят. Но хотят, чтобы хозяйка сама им всю работу обсказала. И мужиков в дом взял — крепкие, смирные, будут по хозяйству помогать, дрова колоть, да за конюшней присматривать. Порядок будет, не беспокойтесь.

Я выставила его из комнаты, едва дождавшись конца фразы. Как только дверь захлопнулась, я сорвала шаль с узла. Зеленый атлас под бликами огня казался зловещим. Лиловые пятна красильни выглядели как трупные.

Я стояла перед камином, освещенная багровым заревом, и смотрела, как корчится и оседает пеплом вечерний наряд.

— И концы в воду... то есть в пепел. Все правильно, хозяйка, — Лихо подкралось ближе к огню, грея костлявые лапы.

Теперь я могла видеть эту нежить, но на самом деле ее не было в комнате. Лихо, чтобы ей самой было проще, создавала в узде места, подобные тем, где я с ней разговаривала. И там могла стоять в то же время, что и я, словно, находясь рядом.

— Огонь — честный судья, он свидетелей не оставляет. Это же надо... Какая силища-то в тебе проснулась. Я, почитай, века на свете живу, а чтоб так — без спросу, без памяти, да в один присест полукровку под корень высушить Надобно тебе, хозяюшка, узнать о себе побольше. Может, ты многое умеешь, а не знаешь всего!

— Замолчи, — я обхватила себя руками за плечи. — Я не хотела этого.

— Хотела — не хотела, а сытая теперь, — нечисть хихикнула и облизнулась. — Ты не бойся, я не выдам. Мне ведь чем сильнее хозяйка, тем вольготнее живется. Ты только в следующий раз хоть предупреждай, когда гулять пойдешь. Я бы хоть со стороны поглядела, как ты его... хрусть — и в сточную канаву.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Николая — удивленное, застывшее в предсмертной маске ужаса. Тот, кто видел притворство насквозь, не смог увидеть смерть в лице красивой вдовы. Или он увидел её слишком поздно?

— Боже мой, — я сползла на пол перед камином. — Что же теперь будет?

Внизу на кухне смеялась Катя. За окном завывал ветер, закидывая снегом дорогу к нашему дому, будто стараясь скрыть мой путь сюда, забелить все, что позади меня, охраняя тайны хозяйки имения. А в камине догорали последние клочки зеленого атласа, превращаясь в невесомый серый пепел, который к утру Борис просто выметет и выбросит на мороз.

— Зеркалицу зря оставили в квартире. С демоном ее лучше не оставлять – она болтливая, вдруг проговорится? Ежели ее оставим себе, то надобно сделку совершить, вот тогда она и квакнуть не сможет супротив тебя, барыня! — разбивая мои мысли своим скрипом, резюмировало Лихо, давая мне понять, что, возможно я совершила ошибку.

— Замолчи, — выдохнула я, глядя, как последняя зеленая лоскутная змейка превращается в пепел.

— Чего злишься? — Лихо подступило ближе, и в его голосе слышалось неприкрытое поклонение. — Говорю же: хозяйка сильная — Лиху радость. Сила-то в тебе теперь — горы воротить можно. А то, что память подводит... так это дело наживное. Привыкнешь.

Я закрыла глаза. Пепел кружился в камине, оседая серыми хлопьями, а в голове у меня, пульсируя, бился один единственный вопрос: кто проснется в моей постели уже сегодня ночью?

Дни в Дубах слились в одно вязкое, серое марево. Я лежала в постели, уставившись в потолок, и слушала, как за стеной, в библиотеке, глухо стучат молотки. Борис не терял времени: мужики вовсю расширяли проходы, ломали старую кладку под новые двери — всё по моему приказу, который я отдала словно в бреду.

Эти звуки стройки казались мне ударами молота по крышке гроба, в котором я заживо похоронила тайну того проклятого платья. К счастью, две последние ночи прошли спокойно. По крайней мере, я просыпалась в сорочке, с сухими ногами и чистыми руками. Лихо молчало, затаившись в тенях, лишь изредка поскрипывая половицами под кроватью. На третий день приехал Лука.

Я услышала его голос еще внизу, на крыльце, и невольно сжалась под одеялом. Он зашел в дом шумно, по-хозяйски, принося с собой запах морозной свежести и казенного Петербурга. Степанида встретила его в коридоре, и когда они дошли до двери моей спальни, до меня долетел её встревоженный шепот:

— Ой, Алексей Петрович, голубчик! Совсем беда у нас. Хозяйка-то занемогла не на шутку. Третьего дня вышла к мужикам, бледная, как полотно, глаза ввалились, велела двери в библиотеке ломать, мол, так надо для службы... А потом — в постель и всё. Шепчется сама с собой, Катерину подпускать боится, а вчера и вовсе велела мне с девчонкой ночевать. Боится она чего-то, соколик, а чего — не сказывает.

Дверь в мою спальню приоткрылась. Лука вошел, не снимая дорожного сюртука, окинул взглядом полумрак комнаты и тяжелые зашторенные окна. За его спиной Степанида причитала, пытаясь подойти ко мне поближе, поправить моё одеяло, но он мягко, но властно выставил её за дверь вместе с испуганной Катей, маячившей на пороге.

— Выйдите все. Наедине нам поговорить надо, — отрезал он.

Когда засов щелкнул, Лука не бросился к кровати. Он начал ходить туда-сюда по комнате — методично, тяжело, раздражая меня скрипом своих сапог. Стук молотков из библиотеки вторил его шагам: бум-шаг, бум-шаг.

— Перестань... голова раскалывается, — простонала я, отворачиваясь к стене.

— Хочешь, не хочешь, а придется рассказывать, душа моя, — Лука остановился у окна и резко дернул штору. Свет ударил в глаза, и я зажмурилась. — Я не стал выспрашивать в первый же день, подумал — переутомилась. Да только докторицы, расчленявшие в своей жизни не меньше сотни мертвяков, при виде очередного хладного тела в обморок не падают и аки полотно на мартовском солнце не белеют. Ты этого Николая едва знала. Не люб он тебе был. Скорее, нужен из-за артефакта, чтобы историю его разузнать. Так отчего же ты третий день подушку давишь?

— Уйди, — выдохнула я, чувствуя,