Лиходеева. Сделка с нечистью - Марьяна Брай

Помощники мои с воплем бросились к выходу, когда тварь, издав звук, похожий на скрежет металла по стеклу, молнией метнулась в сторону Луки. Она летела красиво: вытянутое тело, растопыренные пальцы с острыми, как бритва, коготками. Она была воплощением грации, если забыть, что её желудок сейчас был полон купеческих останков.

Лука, проявив чудеса акробатики, увернулся, и падалица с глухим стуком впечаталась в стену соседней усыпальницы, оставив на штукатурке глубокие борозды.

— Симпатичная, говоришь? — задыхаясь от отвращения и азарта, крикнула я, набрасывая жгут ей на шею. — Может, тогда, тоже приютим, будешь по вечерам кости из супа ей отдавать!

Тварь извивалась в моих руках, её тело было горячим и пахло тленом. Она не пыталась укусить — падалицы не едят живое мясо, оно для них слишком горькое. Она просто билась, жалобно мяукая, пытаясь вырваться обратно в уютную прохладу могилы.

— Фу, какая гадость, — Лука подошел поближе, разглядывая прижатую мной к полу «кошку». — Гляди, у неё и вправду ресницы будто накрашены. Какая самовлюбленная нечисть. На черта она тебе?

— Для науки! — я затянула узел, чувствуя, как под кожей твари перекатываются сильные мышцы. — И для того, чтобы ты понял: внешность — штука обманчивая. Порой за шкуркой симпатичной кошечки скрывается любительница тухлятины.

— Это ты из ревности мне рассказываешь? С кем это я был замечен? Тебе чего-то обо мне донесли? — Лука смотрел то на «кошку», то на меня.

— Нужен ты мне как собаке пятая нога! — хохотнула я, но смех вышел каким-то не особо уверенным.

Мы выволокли брыкающийся черный экземпляр на свет божий, и аккуратно, засыпанную солью, и от того походящую на заторможенную после анестезии кошку, вывели к дороге, где ждала карета.

Там нас и ждали бледные загибатели ложек и передвигатели стульев.

— Грузите в карету, — приказала я. — И только попробуйте её выпустить — сами пойдете доедать то, что она в могилке оставила.

Когда мы снова остались одни, Лука посмотрел на меня с каким-то странным уважением.

— А ты сегодня в ударе, Анна Львовна. Видать, яичница из трех яиц пошла на пользу. Даже бледность прошла. — Лука подошел ко мне, вытирая руки платком. — Удачный улов. Победоносцев будет доволен. Может, даже медаль выдаст... или очередную порцию нотаций. Ты чего такая смурная, Анна? Вроде и ночь прошла спокойно, вопреки твоим ожиданиям, и падалицу прищучили без кровопролития.

Я посмотрела на него, чувствуя, как внутри снова ворочается тот холодный комок тревоги. — Всё слишком просто, Лука. Слишком легко. Мне кажется, я что-то упускаю. Что-то очень важное, что лежит прямо перед носом, но я боюсь это увидеть. Лука положил руку мне на плечо, и на этот раз я не отстранилась.

— Мы разберемся, душа моя. А про ночь-то я прав? Так ведь?

— Поехали, тебе еще отчет писать, начальник, — засмеявшись, и тем самым постаравшись уйти от темы, ответила я. — А мне отмыться надо, а то запах этот Придется шубу неделю на морозе держать!

Глава 28

— Господь послал тебя в этот мир балагурить и целоваться, но жизнь заставляет шастать по разверзнутым могилам, игровым домам и прочим злачным местам, Аннушка! И все это только ради живота твоего! Кто настоящие черти, так это не бесы, душа моя, это капиталисты ваши! У нас, у демонов, знаешь ли другие проблемы

— Ой, да ты у нас и в политике смыслишь? Уж не революцию ли ты затеял? Да, да, и заботы у тебя другие: то хвост облазит, то рога чешутся. Охолони, Лука!

Карета тяжело подпрыгивала на выбоинах питерских мостовых, и каждый этот толчок отозвался глухой болью в моем затылке. Внутри тесного экипажа пахло тем самым тленом, от которого невозможно было отмыться простым обтиранием платком.

Лука сидел напротив меня, расстегнув ворот мундира. Он делал обиженное выражение лица, но то и дело срывался на улыбку. А потом вдруг его взгляд, цепкий и тяжелый, буквально пригвоздил меня к сиденью.

— Ну, долго молчать будем? — наконец спросил он. Голос его звучал глухо, с той самой вкрадчивой интонацией, после которой обычно следует допрос. — Ты сегодня на кладбище была как тень самой себя. О чем думаешь, Анна? Что тебя так гложет, что ты даже Лиху верить готова?

Я отвернулась к окну, наблюдая за проплывающими мимо серыми фасадами.

— Устала я, Лука. Просто устала. Эти бесконечные трупы, собрания, сплетни стражниц... Мне кажется, я скоро сама начну заглядывать в могилы, просто чтобы выспаться в тишине.

— Не лги мне, — он подался вперед, положив ладони на колени. — Я же вижу, как ты вздрагиваешь от каждого шороха. И дело не в усталости. Ты чего-то боишься. Своих ночей боишься. Ты ведь всё это время проверяла, не в платье ли ты проснулась, верно? Что произошло той ночью, Анна? Что ты видела у фабрики, рядом с трупом Николая, чего не договорила мне и ротмистру?

Мое сердце пропустило удар. На мгновение мне захотелось сорваться, схватить его за лацканы и выкрикнуть всё: и про мокрый подол в лиловой краске, и про тот ужас, что сковывает мои члены, когда я закрываю глаза. Но я вовремя прикусила язык. Рассказать Луке — значит дать ему власть над собой, которой у него и так слишком много. К тому же, если я действительно причастна к смерти Николая, мой родовой бес может счесть это своей маленькой победой. Или защитой. А мне не нужна такая защита.

— Ты фантазируешь, — холодно ответила я, возвращая взгляду твердость. — Мои ночи — это мои ночи. И если я хочу спать не в сорочке, это касается только меня и моей прачки. Оставь свои допросы для подозреваемых в управлении.

Лука криво усмехнулся, и в его желтых глазах промелькнула искра досады.

— Держись, держись за свою тайну, котенок. Только смотри, как бы она не вцепилась тебе в горло в самый неподходящий момент.

Когда карета остановилась у моей парадной, он даже не шелохнулся, чтобы помочь мне выйти. Лишь бросил вслед:

— Я заеду вечером. Не вздумай опять запереться и делать вид, что тебя нет дома.

Я влетела в квартиру, как ошпаренная. Тишина пустых комнат сейчас была лучшим лекарством. Первым делом я велела коридорному принести горячей воды. Скидывая