Лиходеева. Сделка с нечистью - Марьяна Брай

с себя провонявшую кладбищем одежду, я чувствовала, как вместе с платьем сбрасываю оцепенение. Я мылась яростно, до красноты кожи, пытаясь смыть запах падалицы, взгляд Луки и саму память о сегодняшнем утре.

Переодевшись в чистое серое платье — простое, почти будничное, без лишних кружев, — я уже собиралась выходить, как мой взгляд упал на столик в прихожей. Там лежал конверт из плотной дорогой бумаги, принесенный, судя по пометке швейцара, еще вчера. Разломив восковую печать, я пробежала глазами по каллиграфическим строчкам.

Ну, конечно. Невеста ротмистра, очаровательная и совершенно невыносимая в своей светской активности Изольда Мейзен, приглашала меня на «очередной скромный ужин в кругу близких друзей». Я невольно закатила глаза и смяла письмо в руке. Эти ужины были для меня изощренной пыткой: фальшивые улыбки, обсуждение французских кружев и тонкие шпильки по поводу моего «одинокого и опасного» положения.

— Только этого мне не хватало, — проворчала я, убирая скомканную бумагу в карман. — К ужину я еще успею сойти с ума, а пока...

Я вышла на улицу, где меня уже ждала моя карета.

— На рынок, Борис. К Сенной. Да побыстрее.

Сенной рынок встретил меня привычным многоголосьем, запахом квашеной капусты, дешевой махорки и конского навоза. Здесь, среди бесконечных рядов и шныряющих между телегами людей, было проще всего затеряться.

Варенька, моя маленькая опекаемая, сидела на перевернутом ящике в самом тупике обувного ряда. Её слепые, подернутые молочной дымкой глаза смотрели куда-то сквозь суету, а чуткое ухо ловило каждый шорох.

— Ты сегодня пахнешь... старой смертью, Анна Львовна, — тихо произнесла она, даже не обернувшись на звук моих шагов. — Но смерть кладбищенская, не та, что за тобой по пятам ходит.

Я присела рядом, коснувшись её плеча. Девочка-сирин всегда видела больше, чем зрячие.

— Рассказывай, Варя. Что на улицах слышно? Кто пропал? Варенька посерьезнела, её детское личико вмиг сделалось по-стариковски сосредоточенным.

— Пропали, Анна Львовна. Двое наших, взрослых уже. Один — из половых в трактире, полукровка-леший, тихий был. Вторая — девка-водяница, что в прачечной у моста служила. Оба сгинули бесследно. И знаешь, что странно? — Она подалась вперед, переходя на шепот. — Все они, и те, что раньше пропадали, исчезли в районе Золотого треугольника. Там, где Нева с Мойкой встречаются, да Фонтанка петлей затягивается.

Я замерла, и в груди стало тесно. Золотой треугольник. Сердце Петербурга, его самая изысканная и дорогая часть. Именно там, в одном из этих величественных домов, находилась моя квартира. Там, где я просыпалась с лиловыми пятнами на подоле.

Варя почувствовала, как дернулась моя рука. Она медленно повернула голову, и её слепые глаза словно начали медленно обшаривать моё лицо, считывая малейшее движение мышц, температуру кожи, ритм пульса.

— Ты замерла, — прошептала она. — Знаешь что-то? Видела их? Ты же рядом живешь!

— Управление сейчас занимается убийством английского подданного, — голос мой прозвучал несколько суше, чем я планировала. — Он тоже был полукровкой. И его нашли именно там, в тех краях.

Варя даже не удивилась. Она лишь едва заметно кивнула, поправляя выбившийся из-под платка локон.

— Тот, кто их собирает, Анна Львовна... он не выбирает по рангу или крови. Он ищет доступных. Значит, англичанин в тот миг был под рукой, открыт, удобен. Зрячий он был или нет, а защиту потерял. Твари, что охотится, всё равно, на каком языке ты говоришь, если от тебя пахнет силой, которую можно забрать.

Я посмотрела на свои ладони. Если этот "охотник" ищет доступных в Золотом треугольнике, то я — идеальная преступница? А Николай уж очень он удачно подвернулся. И не мне ли?

Мы долго молчали. Варенька при этом напевала что-то приятное, и на эту мелодию оглядывались прохожие, а некоторые останавливались, замирали, глядя на девочку. Кто-то даже пускал слезу и доставал из кармана банкноту и опускал ее в коробку, стоящую перед Варей.

Я наблюдала за парой мужчин, которые, судя по всему, совершали обмен: у одного в руках был новый, блестящий кожаный кнут, а второй разглядывал что-то из упряжи.

В голове мелькнуло осознание: если нечисть живет в городе, подчиняется законам или просто умело мимикрирует под обывателей, у них должна быть своя инфраструктура. Вот как эти мужики, совершающие натуральный обмен, твари городские тоже ведь нуждаются в своих хозяйственных мелочах Артефакты! Как я раньше об этом не подумала? Свои места, где они сбывают краденое, покупают защиту или меняют осколки прошлого на золото.

— Варя, — я понизила голос еще больше. — Если в городе живут такие, как вы, и такие, как тот англичанин... где вы берете вещи? Не в лавках же на Невском. Где рынок артефактов? Куда сливается всё то, что не должно попасть в руки жандармов?

Девочка напряглась, её плечи под старым пальтишком тревожно дрогнули. Она явно не хотела отвечать, боясь подставить «своих».

— Я не выдам, Варя. Обещаю. Я не допущу, чтобы это место разорили. Более того... возможно, мне скоро самой понадобятся услуги таких вот заведений.

Варя долго молчала, вслушиваясь в крики торговцев. Наконец она заговорила:

— Есть место на окраине, Анна Львовна. Все видят там лавку старьевщика. Вывеска облезлая, в окнах — пыльные самовары, драные шали да утюги ржавые. Обычный мусор. Люди мимо проходят, нос воротят. Но если знать, как постучать по косяку... Она перевела дыхание и продолжила:

— Держит её Еремей. Говорят, он полукровка-обменщик. Недобес, как твоя Катерина. Суть его такая: он видит истинную ценность вещей, которую время или грязь скрыли. Умение у него потустороннее — он может «отмыть» вещь от чужого следа, чтобы хозяин прежний её не нашел, или, наоборот, помочь найти даже с отмытого кем-то другим, след этого предмета! Там, в подполе под самоварами, настоящая сокровищница. Туда сносят всё: от заговоренных колец до зубов древних тварей. Там можно сдать что-то не очень ценное, чтобы на хлеб хватило, или прикупить оберег, который жандармский глаз отведет.

Я слушала её, и в голове потихоньку начал складываться план. Если золотой платок Николая существовал, он вполне мог оказаться у Еремея.

— Обменщик, значит... — прошептала я. — Спасибо, Варя. Береги себя. И если услышишь еще что-то — дай знать немедленно.

Девочка кивнула, ладошкой махнула, словно приглашала наклониться, чтобы на ухо мне чего-то шепнуть. Я наклонилась ближе, и она поцеловала меня в щеку.

Я поднялась молча, чувствуя, как место, которого коснулись теплые, несмотря на мороз, губы девочки, нагревается, и тепло распространяется на все лицо.