Полостан - Нил Стивенсон

Оставшись без матери, Дон усваивала все это из наблюдений за женщинами, с которыми сталкивали ее причудливые перипетии жизни, – не только ковбойками и коммунистками, но и светскими дамами, генеральскими женами, певичками, нищенками и проститутками. Чтобы добиться уважения (поняла она), надо вести себя так, словно его заслуживаешь, и в то же время делать вид, будто оно тебе безразлично. И она догадывалась, что теоретически могла бы пройти по ближайшим улицам в ночной рубашке и не нарваться ни на что плохое. Это ужаснуло бы обитателей коммуналки, которые, несмотря на любовь к джазу и политические лозунги, побаивались негров. И это разгневало бы Веронику. Однако Дон верила, что такое возможно, и в подтверждение указывала взглядом на негритянок в чистых платьях и белых перчатках, ждущих воскресным утром трамвая на остановке.

Прежде чем ступить на тротуар, она крепко схватила «Трибьюн» обеими руками и тряхнула, разворачивая – нет ли в подвале первой полосы чего-нибудь о Бонни и Клайде. Увидев только материалы о Гитлере, Муссолини и депрессии, Дон облегченно выдохнула. Странноватая увлеченность Бонни Паркер – восхищение и каждодневный страх узнать, что закусившая сигару бандитка убита в перестрелке (или, еще хуже, взята живой), – привела к некоторой интроспекции или, как сказали бы в доме, откуда она только что вышла, психоанализу. У более правильно воспитанной юной леди навязчивое отождествление себя с женщиной, которая раскатывает по Среднему Западу в угнанных восьмицилиндровых автомобилях, решетя пулями служителей закона, действительно настораживало бы и заслуживало внимания. Однако в случае Дон те же симптомы были довольно банальны. Чтобы стать загадочной женщиной с тайными противоречиями, ей следовало бы заняться более глубоким самокопанием.

Про Клайда Бэрроу говорили, что он был заурядным малолетним преступником, пока в восемнадцать лет (на год больше, чем сейчас Дон) его не отправили отбывать срок на Истхемскую исправительную ферму, где он воспылал полубезумной обидой на Техас, тамошних полицейских и тамошние тюрьмы и сделался самым опасным бандитом в Америке. Или, говоря словами самой Бонни:

Да, Бонни и Клайд стреляют в людей.

Это не нравится вам?

Но Клайда мне довелось узнать,

Когда он был честен и прям[9].

Хотя в газетах такого не писали, те немногие американские негры, которых приглашали обедать в коммуналку, прямо и откровенно высказывались об очевидном для них обстоятельстве: на тюремной ферме Клайд подвергся насилию, возможно многократному, и это объясняет его, в точности как (по мнению Дон) история с белоказаками объясняла Веронику.

На тротуаре лежал изящный полумесяц пыли, часть дюны, образовавшейся во дворе неделю назад, во время черной бури. Это была почва из Канзаса или Небраски. С тех пор дюна постепенно мигрировала по участку, вслепую продвигаясь на восток к озеру Мичиган. Днем ее растаптывали входящие и выходящие, а пока они спали, восстанавливал ветер. Дон перешагнула через дюну, отчасти потому, что не хотела нагрести Небраски пальцами ног, но главным образом потому, что не хотела портить эту обтекаемую форму, этот угол естественного откоса.

Редкий кордон женщин в банных халатах, мужчин в пижамах, озадаченных бездомных и любопытствующих собак окружал двух полицейских, из которых один составлял описание украденного имущества со слов северных пасечников, а другой с некоторым профессиональным восхищением созерцал остов автомобиля. Воры поработали так основательно, что Дон сама не поняла, каким чутьем опознала в машине «Виллис Уиппет», – как опознают труп по стоматологической карте.

Ей трудно было воспринимать чикагских копов с должной серьезностью. А все потому, что она, как почти все на планете, видела их главным образом в гангстерских фильмах. Требовалось усилие воли, чтобы напомнить себе: они не актеры, ждущие команды, чтобы ухватиться за воображаемую огнестрельную рану и рухнуть на мостовую.

Над местом преступления шальными пулями носились пчелы – очевидно, они вылетели из улья во время ограбления и остались неприкаянными, когда пчелокрады смылись на манер Клайда Бэрроу. Это возносило отчаяние пасечницы на еще более оперные высоты, когда она оплакивала их неизбежную участь – умереть, но прежде обезуметь и бессмысленно жалить всех без разбора. Дон гадала, не это ли ждет лишившихся родины немецких коммунистов.

К тому времени, как она вернулась в коммуналку, на кухне шло пленарное заседание, посвященное будущему завтраку. Дон не увлекала ни здешняя кормежка, ни политические страсти, которыми сопровождалась готовка. У каждой национальности имелся собственный набор ритуалов, связанных с кухней нищеты: кашей для восточно-европейцев, мамалыгой для южан, овсянкой для северян. На самом деле все это не имело особого смысла, поскольку даже обитатели этого дома – примерно три десятка хобо, беженцев и аспирантов, объединенных в коммуну, – не были по-настоящему бедными и голодными. Во всяком случае, по меркам мира в целом и особенно России, чье молчание было красноречивей громких новостных кинолент о голоде и массовых смертях. Даже в разгар Великой депрессии на краю Пыльного котла еды было вдоволь, если вы не против сухарей и бобов с подливкой.

Женщины, которые оказались на общей кухне и от которых мужчины ждали еды, за отсутствием общего языка кое-как выработали систему коммуникации, по крайней мере жестовую. Это не были вопросы типа «что будем готовить на обед?» и уж тем более «не добавить ли капельку уксуса?»; вся коммуникация относилась к иерархии, старшинству, уважению. Среди женщин попадались образованные – жены и коллеги, но костяк кухни составляли тещи, дальние родственницы, деревенские бабушки и неграмотные бродяжки. Именно между ними политическая борьба у плиты и кухонного стола обретала накал, выходящий за рамки всякого вероятия. Драма, сопровождавшая приготовление каждого завтрака, обеда и ужина, напоминала московские показательные процессы: действо являло собой не то, за что выдается, а сцену, на которой участники могут принимать позы, декламировать реплики и получать от зрителей политические сборы. Если бы ежедневное пропитание Дон и впрямь зависело от кухни, ее, возможно, склонили хотя бы к номинальному участию. Однако у нее имелись кое-какие средства, о которых другие не знали, и она не отказывала себе в удовольствии тратить их в кафе и столовых вокруг университета. Деньги были коминтерновские (отец доверил их ей перед тем, как прошлым летом пал смертью храбрых в двух шагах от американского Капитолия), то есть, строго говоря, не ее. В доме были люди, которые, возможно, экспроприировали бы эти деньги, если бы про них проведали, и Дон не смогла бы возразить. Поэтому каждая слойка, купленная ею в кафе, была маленьким грехом против Революции. Воспитание Дон – не большевистское в Петрограде, но американское в Монтане – говорило ей,