Полостан - Нил Стивенсон

что она даст ответ за каждый глоток кофе, за каждый откушенный кусочек бекона. Когда-нибудь в Кремле или на Лубянке состоится суд: комиссары, листая толстые огэпэушные досье, запишут в два столбца ее достижения и издержки, сопоставят их по некой строгой научной методе и вынесут вердикт.

В тот день она позавтракала с остальными – казалось лишней морокой идти переодеваться и снова выходить на улицу, когда тарелку овсянки можно получить прямо здесь. За столом с американцами и несколькими немцами, которые еще только пытались усвоить английский, Дон рассказала про пасечников. Она допустила ошибку, упомянув, что они из Висконсина. Чикагцы ненавидели висконсинцев нутряной ненавистью сродни той, что существовала между белыми и красными или евреями и казаками. Они рядили ее в магические одеяния политического дискурса, но Дон знала, что источник (или, по крайней мере, следствие той же общей причины) – футбольное соперничество между «Чикаго Беарз» и «Грин-Бэй Пэкерс». О пострадавших пасечниках говорили свысока, безо всякой пролетарской солидарности. То, что они ехали демонстрировать свои ульи на выставку «Век прогресса» – само это название собеседники Дон произносили не иначе, как заключая его в интонационное подобие кавычек, – превращало равнодушие в нескрываемое презрение. Во всяком случае, у чикагцев. Немецкие коммунисты только настороженно слушали и перешептывались между собой, споря о значении незнакомых терминов вроде «улей» (у этого слова, очевидно, нет похоже звучащего немецкого аналога) и «Пэкерс», пытаясь изогнуть губы в «дабл-ю» и выговорить «уисконсин».

Из-за этого всего Дон и пошла на «Век прогресса».

До выставки было всего несколько миль, и она, судя по всему, притягивала не только пасечников. Однажды, например, Дон видела карлика, покупающего на улице газету, а на следующий день двух в трамвае, и внезапно они оказались повсюду, многие в баварских народных костюмах. Индейские вожди или, по крайней мере, индейцы во впечатляющих уборах из перьев. Автобусы девиц из варьете, исполнителей йодля, ветеранов войны Севера и Юга и пляжных красоток, старинные паровозы на автомобильных платформах, грузовики с аллигаторами и страусами, исполинскими тыквами, холодильниками, рикшами, рентгеновскими аппаратами, флоридскими апельсиновыми деревцами в кадках – всё двигалось на север по Дрексел-авеню и обратно не возвращалось. Некий К. Ч. «Слим» Уильямс прогнал по улице собачью упряжку, на которой приехал из своего дома в Коппер-Сентере, Аляска, из них первые тысячу восемьсот миль – по снегу, остальное – на колесном устройстве, отделившем сани от мостовой. Квотербек из Далласа прошагал по Дрексел-авеню со стотридцатипятифунтовым тюком хлопка на спине – он тащил этот груз тысячу двести миль, чтобы мир не прозябал в неведении о сельском хозяйстве Техаса. Следом проехала машина для уборки хлопка, занимавшая в ширину весь бульвар. Ее тянул самый большой тягач в мире (ВМ); утверждалось, что она заменяет сорок восемь негров. Все это паломничество создавало почти ощутимую силу тяготения, влекущую Дон к «Веку прогресса», хотя в конечном итоге заманили ее туда хаски Слима: они не только тащили сани так быстро, как только могли, но еще всю дорогу дрались и спаривались между собой, а также оставляли на асфальте дорожку изумительно пахучего дерьма. Не пойти за ними был бы грех.

Так что Дон позволила потоку себя увлечь под предлогом, что ведет прогуляться недавно прибывших немцев. Как преследуемые члены партии, они едва ли могли купиться на пропаганду. Да и в любом случае их дети вертелись под ногами, а их не говорящие по-английски женщины пытались навести чистоту и порядок в помещениях, на взгляд старожилов коммуналки, не требовавших такого вмешательства. Теперь же они обратили свою энергию (которой у них было не меньше, чем у хаски) на предстоящее посещение выставки. Дон предложила пойти пешком, чтобы не ехать в набитом трамвае и чтобы маленькие фрицы могли выпустить пар. Переведенные на немецкий, ее слова приобрели значимость, для самой Дон не вполне ясную, но очень понятную матронам. Они тут же принялись укладывать корзинки и чинить рюкзаки, как будто собирались уходить от коричневорубашечников через Альпы. Эти люди брались за прогулку, как машина мощностью в сорок восемь негров – за уборку хлопка.

Дон пришлось задуматься об одежде. Из походной обуви у нее были только мужские рабочие ботинки, которым недавно заменили подметки. Надеть их с платьем она не могла, если не хотела оказаться в ярмарочной палатке с табличкой «Поразительная деревенщина из Монтаны», поэтому надела джинсы, рубашку с длинным рукавом, чтобы не сжечь руки на солнце, и соломенную ковбойскую шляпу. В деловом центре Чикаго на нее бы косились, но на выставке она надеялась затеряться среди лилипутов, квотербеков, самого толстого фермера Соединенных Штатов, мисс Японии, вождя Вечнозеленое Дерево и герцога-одзикуро Квей Кунту с Золотого Берега, который вместе со своими воинами-танцорами ашанти должен был демонстрировать церемонию Золотого Трона внутри экспозиции «Чернейшая Африка».

Отчасти проникшись бестрепетным духом немцев, Дон предложила пойти менее прямой, но более живописной дорогой прямо на восток и пересечь Иллинойскую Центральную железную дорогу раньше, а не позже. По дороге она тихо забавлялась, воображая, как бы ее подопечные восприняли мысль проехать часть пути зайцами в товарном вагоне. Впрочем, немцев уже и без того слегка напугало число бродяг и вонь от их поселений, так что Дон повела свою группу на восток до самого озера. Дальше они двинулись вдоль чистой голубой воды по правую руку через череду парков, соответственно увидели «Век прогресса» издалека и продолжали видеть еще долгое время, пока шагали по дороге, размахивая альпенштоками и бодро распевая немецкие дорожные песни.

Выставка ошеломляла масштабами. Дон была слегка подавлена мыслью, что нечто настолько большое – больше значительной части так называемых городов – выросло, совершенно для нее неведомо, из ничего в нескольких милях от места ее обитания. Странным образом это напомнило ей, как год назад она приехала с отцом в Вашингтон и впервые увидела лагерь Бонусной армии на берегу Анакостии. Но там был вонючий гувервилль, а здесь – дивная страна фей, какой бы та выглядела, будь у фей вместо волшебных палочек логарифмические линейки и твори они магию из электричества. За последний час их ходьбы температура поднялась с семидесяти двух градусов Фаренгейта до семидесяти шести[10]. Дон знала это по термометру компании «Хавелин», двухсотфутовому обелиску с красной неоновой трубкой, такой яркой, что показания читались даже в прямом солнечном свете. И термометр был далеко не самым высоким сооружением на выставке. Рекорд принадлежал двум ажурным стальным башням, каждая – в три раза выше термометра. По канатам между ними скользил воздушный поезд из гондол в форме ракет. Еще выше висело серебристое семя аэростата