Полостан - Нил Стивенсон

компании «Гудъер» и роились аэропланы – к одним были прицеплены транспаранты, с других прыгали отчаянные парашютисты. За полмили Дон и ее спутники начали различать объявления, транслируемые через самый большой частный телефонный коммутатор ВМ на самые большие ВМ-репродукторы. В должное время они приобрели билеты (50 центов взрослый, 25 – детский), по которым прошли за самую большую и дорогостоящую металлическую ограду ВМ на Главную аллею выставки между двумя статуями – надо думать, ее домашними божествами. Однако не в пример праздным богам или героям древности обе фигуры не красовались в торжественных позах, а склонялись над работой. Слева лысый бородатый ученый изучал пробирку у себя в руке, а указательным пальцем свободной руки водил по странице раскрытого на коленях тома. Слева мускулистый юноша восседал на исполинской шестерне и двумя руками поворачивал маховик некоего важного клапана.

Это напомнило Дон то, о чем она прочла в «Трибьюн» день или два назад.

Какой-то важный чинуша на открытии сказал в речи, мол, вся выставка основана на великой теореме, а именно, что промышленность, производство и торговля «почти непосредственно» определяются фундаментальной наукой.

До того, как нагромождение прогресса скрыло от них термометр фирмы «Хавелин», тот показывал восемьдесят два градуса[11]. Время от времени он снова выскакивал перед ними, когда они огибали очередной угол; неон все так же неумолимо полз вверх. С территории выставки обозреть общую картину было невозможно, чем, вероятно, объяснялась необходимость ракето-гондол и воздушных судов. Только на то, чтобы пройти ее из конца в конец, требовалось полдня, не столько из-за расстояния, сколько из-за невозможности просто шагать вперед. Труппа из ста танцовщиц в матросках столкнулась с контингентом конной полиции в проливе между копией деревенской хижины с плато Озарк и толпой, смотрящей, как чикагские пожарные тушат загоревшийся ларек с попкорном. Озаркское фермерское семейство с любопытством наблюдало, как конные полицейские, приподняв шляпы, дают девушкам-матроскам протиснуться между информационным центром негритянской выставки и «Вигвамом», где демонстрировали графин для виски, принадлежавший некогда Аврааму Линкольну. Дон воспользовалась случаем пристроиться за матросками. Немецкие коммунисты дисциплинированно последовали за ней. Вскоре они уже пробирались между гудящими трубами, по которым вода поступала в искусственный альпийский водопад Деревни лилипутов, но вынуждены были остановиться и пропустить санитаров, бегом выносящих на носилках укротительницу львов.

За отсутствием другой ясной цели они несколько часов пробирались в направлении Немецко-американского павильона. По пути миновали павильоны югославов, итальянцев, болгар и Южно-Маньчжурской железной дороги (туда стояла очередь, потому что внутри находилась мисс Япония). Хорошо одетые светские девушки – добровольные гиды, вызвавшиеся водить по ярмарке орду обездоленных детей, – силились помешать малолетним экскурсантам сорвать чемпионат по поеданию арбузов. С потекшим от жары макияжем и безнадежно помятыми прическами, в съехавших набок шляпках, они одолевали неподъемную задачу – сохранять приличия на таком мероприятии в мире, где столько голодных. Наконец впереди показался строгий фасад Немецкого павильона, и Дон с ее спутниками устремились туда в обоснованной надежде найти внутри побольше порядка. Однако немцы застопорились у входа, внезапно предпочтя жару и толчею тому, что могло оказаться внутри. Дон, убежденная, что ничего страшного в павильоне нет, провела своих подопечных через дверь в прохладную тень. После недолгой паузы немцы разразились негромкими, но радостными восклицаниями. Видя любопытство в глазах Дон, доктор Фогт сделал к ней полшага и позволил себе чуть расслабить лицевые мышцы, что в его случае было ближайшим подобием улыбки.

– Нет свастик, – объяснил он.

Дон это ничего не сказало.

– Оглядитесь! – объяснил профессор. – Нет свастик.

Она, видимо, по-прежнему смотрела недоумевающе, так что он объяснил:

– В Германии они теперь везде. Здесь – ни одной. Кто-то решил, что их тут не будет. И уверяю вас, кто-то другой очень из-за этого зол.

Женщинам и детям не хотелось покидать место, где говорят по-немецки, не приветствуют нацистов и подают пиво (Рузвельт легализовал его в тот самый день, когда Гиммлер открыл Дахау), так что они построили в биргартене небольшую крепость из стульев и укрылись в ней, а Дон и некоторые мужчины тем временем совершали разведывательные вылазки. Пока они шли от входа, она ощущала что-то сродни тошноте – из-за сочетания жары, влажности, толчеи, хаоса, запаха масла, карамели и горячего жира. Посидев минутку в сортире, чтобы прийти в себя, Дон вспомнила олицетворения Науки и Техники по бокам ворот… и теорему. Когда они вышли в следующий раз, она постаралась не отвлекаться на ближнее, низкое скопление ярмарочных забав: автодром, огромные овощи, выложенные на подушках, словно отрубленные царские головы, прилавки с едой и музыкантов, бренчащих на банджо. Она подняла взгляд и стала выискивать вещи более высокие и грандиозные, связанные с теоремой. Они обнаружились сразу, поскольку высились над Главной аллеей, словно колоссы, воздвигнутые научными фараонами. Только в отличие от египетских памятников они создавались всего на пять месяцев. Не обремененные требованием, чтобы их творения простояли хотя бы одну чикагскую зиму, фантасты – язык не поворачивается назвать их архитекторами – употребили на истинную цель все те ресурсы, что при обычных обстоятельствах ушли бы на практичность и долговечность. На фасадах красовались набранные модными рублеными буквами названия: «Форд», «Дженерал моторс», «Вестингауз», «Файрстоун». Дон знала, что думают немецкие коммунисты и что сказали бы жители коммуналки: вся выставка – не более чем пропаганда капитализма. Однако Дон выросла на пропаганде и видела, что это не вся правда. Легко можно было вообразить, что отправляешься на партийный съезд в СССР или на торжества в Германию и видишь такие же здания, посвященные тому же, только шрифты будут отличаться. Как бы ни хотели государства думать, будто соревнуются между собой, они работали по общей программе теоремы. Первого ноября после закрытия выставки статуи от входа можно было бы упаковать в ящики и отправить дирижаблями в Берлин или Москву – вдохновлять нацистов или коммунистов на те же самые свершения.

На островке, связанном с Улицами Парижа полукруглой дамбой, если миновать Голливуд, ресторан «Пабст Блю Риббон казино», сельскохозяйственный павильон, где демонстрировали цветную капусту размером с тыкву и тыквы размером с корову, сразу к северу от Заколдованного острова, располагался подковообразный Электротехнический павильон. Он стоял под одной из башен канатной дороги и потому издали в сравнении с ней казался приземистым, вблизи же не уступал величайшим творениям итальянского футуризма, а многоцветьем превосходил любое здание в истории. Ибо в продуманном контрасте с Белым городом чикагской всемирной выставки сорокалетней давности «Век прогресса» сиял красками, и более всего – гудящий, потрескивающий Электротехнический павильон с его радугой неонового водопада и органом Американской радиовещательной корпорации, который превращал