Полостан - Нил Стивенсон

Аврора почувствовала, что краснеет. ОГПУ смотрит днем и ночью миллионом глаз. Солги мне, детка, и я тебя поймаю.

– Вы проводили много времени вне дома. Чем именно вы занимались, неясно. Вы говорите, что посетили по меньшей мере одно спортивное мероприятие на «Солджер Филд». Матч по американскому футболу, быть может?

– Запуск стратостата.

Приятной мелочью было увидеть, что Шпак ошарашен.

– В августе прошлого года, – продолжала она. – Ваши источники в Чикаго легко смогут это подтвердить. О запуске писали во всех газетах.

– Для чего было устраивать его на стадионе? И зачем вы пошли его смотреть?

– Это было не просто буржуйское развлечение, а научное событие.

– Исследование космических лучей, – кивнул Шпак. Теперь пришел ее черед удивиться, что он это знает. – Вы таким интересуетесь? – спросил он немного фальшиво.

– Мой парень.

– Тот самый, от которого вы забеременели?

– Да.

– Отец «монстра»?

– Ну да.

– Кстати, – сказал Шпак, указывая на нее авторучкой, – ваш красочный рассказ про монстра по-прежнему вызывает недоумение. Однако доктор Стасова подтверждает… э… акушерские свидетельства. За отсутствием других симптомов шизофрении она полагает, что подробности можно будет выяснить в ходе дальнейшего расследования.

Аврора кивнула.

– Расскажите, что вы делали в Чикаго в тысяча девятьсот тридцать третьем.

8. Чикаго. Июнь 1933 г

Здания сногсшибательные, цвета еще более сногсшибательные, все вместе – окошко в волшебную страну, превосходящую красотой мечты самого смелого воображения.

Л. А. С. Вуд, управляющий отделом электрического освещения компании «Вестингауз» в речи на конференции инженеров-светотехников накануне массового паломничества на всемирную выставку «Век прогресса» в Чикаго, 1933 г.

Детективы Чикагского полицейского управления расследовали кражу из висконсинского автомобиля двух столетних ульев с живыми пчелами; в каждом было по двадцать пять фунтов меда. Кражу пчел, очевидно, совершили, не планируя ее заранее, воры, специализирующиеся на автомобильных деталях; на ульи они наткнулись, когда раздевали автомобиль до осей.

Дон Рэй О’Фаолейн, она же Дон Глендайв, она же Аврора Максимовна Артемьева, спала на чердаке в двух кварталах от места преступления. Было начало июня, ночи стояли теплые, и окна она оставила открытыми. Ночная кража автомобильных деталей потревожила ее сон не больше сверчков. Однако вопли пасечницы в шесть часов утра оказались посильнее любого будильника. Дон, чувствуя, что все равно больше не заснет, накинула халатик, сунула ноги в стоптанные мужские тапки и начала спускаться на улицу – узнать, что происходит. Первый и самый опасный отрезок пути проходил по шаткой конструкции, больше похожей на стремянку, чем на нормальную лестницу. По ней Дон попала с чердака на верхний этаж и, прошлепав по занозистым половицам и преодолев два пролета лестницы для детей и слуг, достигла уровня, где у мелких буржуа Позолоченного века, первых хозяев дома, располагались спальни. Теперь Дон шла по ступеням вишневого дерева между обшитой деревянными панелями стеной и резными перилами. Книзу лестница расширялась и поворачивала, изливаясь в вестибюль, смотрящий витражными окнами на авеню. Раздвижные двери отделяли его от гостиной, где, заглушая происходящее на улице, храпели немецкие коммунисты. Они только что прибыли, и от их одежды еще пахло сожженными книгами. Все они были люди храбрые – чтобы оставаться коммунистом в Германии, требовалась изрядная храбрость, – но трудно всерьез продвинуться к мировому пролетарскому раю в стране, где коммунистов и даже социалистов безнаказанно забивают до смерти в ресторанах. А именно это происходило там в последние месяца три.

Два месяца назад Гиммлер созвал пресс-конференцию, чтобы объявить о создании нового концентрационного лагеря специально для коммунистов в Дахау, недалеко от Мюнхена. Тогда-то мужчины и женщины, спящие сейчас в гостиной, и рванули к границам Третьего рейха. В следующие недели те, кто не разбредутся, станут просачиваться все выше и глубже в дом-коммуну, который Дон про себя называла коммуналкой, настоящий американский плавильный котел. Здесь они будут делить комнаты, еду и мыло с двумя-тремя десятками более или менее постоянных обитателей: аспирантами Чикагского университета, составлявшими что-то вроде местного политбюро, их друзьями – писателями и художниками, воббли, мигрировавшими с сортировочных станций Энглвуда на западе или с Иллинойской Центральной железной дороги, идущей по берегу озера, американскими коммунистами, русскими, оказавшимися здесь либо потому, что держатся неправильной версии марксизма, либо из нежелания умереть с голоду, а также различными товарищами, которых привлекли в Саут-сайд свобода слова, дешевая арендная плата, аппетитные студенточки, буйный и многочисленный пролетариат, джаз и обилие в районе людей, умеющих готовить их еду и говорящих на их языке – польском, литовском, немецком, украинском, сербохорватском, венгерском или идиш.

Дон отперла входную дверь и ловко увернулась от всегдашней лавины газет на всех упомянутых языках. Некоторые из них, просто листки, не уносило ветром лишь потому, что их придавила своей тяжестью «Чикаго трибьюн». Сегодня огромный заголовок на ее первой странице извещал об открытии «Века прогресса», как назвали всемирную выставку.

Дон мгновение помедлила, прежде чем выйти на улицу в халате и тапочках. Ее раннее детство прошло в другой коммуналке, в Петрограде, теперешнем Ленинграде. После того как родители развелись и мама уехала в Монтану, самой дорогой для нее женщиной стала Вероника, пулеметчица по роду занятий, боец Красного женского батальона смерти. Из-за некой неприятной истории с белоказаками во время Гражданской войны Вероника жила в состоянии сверхповышенной бдительности и перед миром или, по крайней мере, перед улицей не расслаблялась ни на миг. Она не вышла бы из дому, не надев шинель Рабоче-крестьянской Красной армии, не натянув сапоги с ножом за правым голенищем и не проверив затвор самозарядного пистолета на правом бедре. В те бурные послереволюционные дни большевики часто ходили вооруженными.

С тех пор Дон выросла и тоже научилась управляться с автоматическим оружием. Неведомо для остальных в доме она хранила в тайнике под скатом крыши разобранный пистолет-пулемет Томпсона и заряженный магазин на сто патронов. Однако попутно она узнала о жизни женщины – высокой и приметной женщины – в сложном городском обществе кое-что, с чем так и не освоилась Вероника. Дон знала, что в шесть утра, когда какая-то другая женщина воет на улице, вполне допустимо выйти в халате поверх ночной рубашки и что ее, как Флоренс Найтингейл на фронте, не тронут мужчины и, как монахиню на свадьбе, не осудят дамы. Она любила Веронику, думала о ней каждый день, гадала, жива ли еще та в России. Однако она пришла к пониманию, что не должна во всем до последней мелочи быть в точности как Вероника. И она считала, что именно суровость Вероники, ее нежелание чувствовать себя уязвимой в