Точка невозврата - Юрий Александрович Уленгов

Офицер сидел в той же позе — откинувшись на спинку стула, руки на столе. Только теперь на его лице была улыбка. Довольная, самодовольная улыбка человека, который считает, что доказал свою правоту.

Я сплюнул на пол. Слюна была с привкусом железа — прикусил щеку, когда током било.

— Нет, — сказал я. Голос сел, но я пытался говорить уверенно. — Теперь ты в моих глазах стал совсем конченным дегенератом.

Улыбка сползла с лица офицера.

— Что ты сказал?

— Ты слышал. — Я откашлялся, сглотнул кровавую слюну. — Свяжись с начальством и доложи о задержанных. А со мной тебе разговаривать не о чем. Я вообще не уверен, что могу обсуждать какие-то вопросы с вертухаем с фильтрации.

Офицер побелел. Буквально — кровь отхлынула от лица, сделав его землисто-серым. На скулах проступили красные пятна, а глаза сузились в щелки.

— Вертухаем, значит, — повторил он тихо, почти шепотом. — Ну-ну…

Щелчок.

На этот раз разряд был сильнее. И дольше. Намного дольше.

Мир превратился в белую вспышку боли. Я чувствовал, как сокращаются мышцы, как выгибается позвоночник, как противно скрежещут сведенные судорогой челюсти. Чувствовал запах — паленый, неприятный. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: если он не остановится, это может кончиться плохо. Сердце не железное, даже у синтетов.

Щелчок.

Я рухнул обратно в кресло, хватая ртом воздух. Сердце колотилось как бешеное, перед глазами все плыло и двоилось. В ушах — звон, громкий, назойливый.

«Показатели критические», — сообщил Симба откуда-то издалека. — «Рекомендую избегать повторной стимуляции».

Спасибо за совет, железяка. Очень своевременно.

— Может, теперь поговорим? — голос офицера пробился сквозь звон.

Я поднял голову. Тяжело, медленно. Посмотрел ему в глаза.

— Нет, — прохрипел я. — Теперь я окончательно уверился, что ты не просто дегенерат. Ты — клинический идиот. А с идиотами мне говорить не о чем.

Офицер смотрел на меня. Молча. Тяжело. В глазах металось еле сдерживаемое бешенство.

Я отдышался. Насколько это было возможно — тело все еще потряхивало, сердце колотилось где-то в горле, руки и ноги казались ватными. Но голова работала. Пока еще работала.

— Я захватывал коптер ГенТек и перся на нем сюда из самой Москвы, — сказал я, глядя офицеру в глаза. — Не для того, чтобы удовлетворять твое любопытство.

Что-то в его взгляде дрогнуло. Едва заметно, на долю секунды — но я это увидел. «Коптером из Москвы» зацепило, видимо. По ходу, эта информация не вязалась с его картиной мира, где я — просто очередной диверсант, которого нужно расколоть.

— Среди тех, кого вы взяли, — продолжил я, — был ваш сотрудник. Ли Вэй. Пилот. Он вам об этом говорил, когда вы его вязали. И потом говорил. И наверняка сейчас говорит. — Я чуть наклонил голову. — Его вы тоже током херачите? Или хватило ума доложить о его возвращении?

Офицер молчал.

Я видел, как у него в голове проворачиваются шестеренки. Ли Вэй. Пилот. Это можно проверить. Это легко проверить. И если окажется, что я не вру…

Но злость пересилила.

— Ты мне тут будешь указывать, что делать? — процедил офицер. — Мне?

Я пожал плечами — насколько позволяли наручники. Получилось так себе, скорее дернул плечами, но общий смысл был понятен.

— Я тебе говорю, как есть. А ты можешь продолжать играть в гестапо. Развлекаться с током, чувствовать себя хозяином положения. Твое право.

Пауза.

— Только потом не удивляйся, когда тебе за это прилетит.

Офицер подался вперед. Уперся ладонями в стол, навис надо мной.

— Это угроза?

— Это констатация факта, — ответил я спокойно. — Ты держишь в камере человека, который прилетел из Москвы с важной информацией. Который привез вашего пилота, который, наверное, уже считался погибшим. И еще несколько человек, которые могут быть полезны Фениксу. А ты, вместо того чтобы доложить по цепочке, развлекаешься, доказывая мне, какой ты тут главный. Или это ты себе доказать пытаешься?

Я смотрел ему в глаза. Прямо, не отводя взгляда.

— Когда твое начальство узнает об этом — а оно узнает, рано или поздно, — как думаешь, кто будет крайним? Я — связанный, в камере, без возможности что-либо сделать? Или ты — с доступом к связи и полной свободой действий?

Офицер молчал. Только пальцы побелели от того, как сильно он вцепился в край стола.

— Так что это не угроза, — закончил я. — Это просто логика. Которую ты, похоже, в упор не видишь.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

А потом офицер медленно выпрямился. Лицо его окончательно окаменело — ни злости, ни сомнений. Только холодная, тупая ярость.

— Логика, значит, — сказал он тихо. — Ну давай я тебе покажу логику.

Рука скользнула под стол. На этот раз он не стал мелочиться.

Разряд ударил сразу — мощный, выжигающий, на полную мощность. Тело выгнулось дугой, из горла вырвался хрип — я пытался сжать зубы, но челюсти не слушались, дергались, стучали друг о друга. Перед глазами — белая вспышка, в ушах — грохот собственного сердца, бешено колотящегося в ребра.

И боль. Везде. Всюду. Боль, которая не прекращалась.

Секунды растянулись в вечность. Я уже не понимал, сколько это длится — пять секунд? Десять? Минуту? Время потеряло смысл, остался только ток, прошивающий тело насквозь, только судороги, только темнота, наползающая по краям зрения.

«Критическое состояние», — голос Симбы доносился откуда-то из бесконечной дали. — «Сердечный ритм нестабилен. Рекомендую…»

Голос пропал. Или я перестал его слышать. Или…

Темнота.

Нет. Не отключаться. Не сейчас!

Я вцепился в сознание, как утопающий в обломок доски. Держался. Из последних сил, на одном упрямстве, но держался. Не доставлю этому ублюдку удовольствия вырубиться у него на глазах. Не дождется.

Грохот.

Сквозь звон в ушах, сквозь боль, сквозь подступающую темноту. Дверь? Кто-то ворвался?

Голоса. Невнятные, далекие. Кто-то что-то говорит. Слов не разобрать.

Щелчок. Такой тихий — и такой громкий, возвещающий об окончании экзекуции.

Пытка прекратилась.

Я рухнул обратно в кресло, обмякший, едва живой. Тело тряслось мелкой дрожью, пальцы дергались сами. Сердце стучало с перебоями — то частило, то замирало, то снова частило. В горле — привкус крови и желчи. Перед глазами — мутная пелена, сквозь которую с трудом пробивались очертания комнаты.

Голоса. Теперь — яснее.

— … приказ… немедленно… командование…

Кто-то склонился к офицеру. Что-то говорил ему — быстро, отрывисто. Я не разбирал слов, но видел, как меняется лицо моего мучителя.

как с щек сходит краска, сузившиеся глаза расширяются, а челюсть медленно едет вниз.

Страх. Настоящий, неподдельный страх.

Офицер выпрямился. Посмотрел на меня — и взгляд у него был уже совсем другой. Не злой, не презрительный. Растерянный.