Порождения тьмы - Барбара Хэмбли

Проворные руки разорвали манжеты и сорвали серебро с его запястий и левой руки.

– Я их заберу, – произнес стоявший перед ним мужчина. В этих словах, произнесенных пугающе тихим голосом, Эшер различил свойственное южной Ирландии придыхание. – Они нужны Гриппену.

Он отвел руку, и до Эшера донесся звон, с которым защитный металл упал сначала в чужую ладонь, а затем в карман.

– И эти тоже, Джим, – добавил ирландец.

Человек, удерживавший Эшера за руку, незамысловато выругался и отдал цепочки.

– Это ж настоящее серебро.

– А Гриппен же такой дурак, что его любой обманет, э?

Несостоявшийся вор промолчал.

– Давай без глупостей, профессор, – ирландец сорвал с Эшера шейный платок, чтобы завязать ему глаза.

– И в мыслях не было.

Откуда-то из липкой темноты до него донесся слабый запах крови.

Воняло помоями, дымом и рекой; время от времени он касался плечом или рукавом влажных кирпичей. Со всех сторон до него доносились чьи-то голоса. Женщина прокричала на румынском: «Мот! Пьяница чёртов!», и мужчина завопил в ответ, что плевать он хотел на вздорную шлюху. Вокруг заорали соседи, требуя от них заткнуться. Где-то шарманка неуверенно наигрывала визгливые вариации из «Трубадура» Верди.

На реке, от которой его отделяло всего лишь несколько улиц, гудели пароходы. Старая таверна рядом с Тауэром…

Уходящие вниз ступени за столетия истёрлись в середине и были скользкими от влаги, от них несло рвотой и мочой. Заскрипела дверь, и в нос ударила кислая вонь грязной постели, скрывавшая под собой тысячи других запахов бедности, скученности и угасания. Под ногами на неровном полу шуршала и разъезжалась старая солома.

Державшие его мужчины замолчали, и Эшер снова ощутил запах крови – за мгновение до того, как когти Гриппена прошлись по его лицу, снимая повязку с глаз.

– Отпустите его, – голос хозяина Лондона был холоден, как застывшая окалина. – И убирайтесь.

В неверном свете потайного фонаря Эшер разглядел разрушившиеся кирпичные опоры, а между ними – кое-как сколоченное подобие нар на две дюжины человек, втиснутое в пространство едва ли большее, чем его кабинет в Оксфорде.

На нарах никого не было. Из темноты, скрывавшей дальнюю стену комнаты, тянуло сквозняком и запахами глубокого подземелья, грязи и влажного камня.

– Русские хотят назад, – произнес один из стоявших у него за спиной мужчин. – Боятся, что мы стащим их одеяла – ха! Два против одного, что к ним и палкой никто не…

– Скажи им, что того, кто сюда сунется, ещё до утра завернут в одеяло вместо савана, – Гриппен положил руку Эшеру на плечо, вжав тёмные когти в кожу у основания шеи.

Мужчины что-то пробормотали и вышли. На несколько мгновений, пока дверь оставалась открытой, звуки спора стали громче, вниз по ступеням потёк холодный туман.

Затем всё стихло.

– Вам так хочется, чтобы вам пустили кровь, профессор?

– Мне так хочется поговорить с вами.

Широкие ноздри дрогнули:

– Ещё и наглеете при этом.

– Я хочу, чтобы вы оставили в покое мою жену, – сказал Эшер. – И вернули нашу дочь. Я сделаю всё, что вы скажете, найду этого Загорца и убью его…

Если ему нужна книга, пусть думает, что мы этого не поняли.

– …и передам вам список его убежищ, но верните нам дочь. Вам нет нужды удерживать её, я и так выполню всё, что вы прикажете мне сделать.

– Хм, – это было скорее фырканье, чем смешок. – Как только вы её получите, тут же окажется, что, по здравом размышлении, вы не можете выполнить ничего из того, что я у вас попрошу, а у меня нет времени, чтобы переубеждать вас. Я верну её, когда получу то, что мне нужно. С ней всё в порядке.

– Докажите.

– Сначала вы мне докажите, что я буду жить вечно и попаду в рай после смерти.

– Думаю, мы оба знаем, насколько такие обещания помогли вам стать хорошим богобоязненным человеком при жизни.

Вампир глухо зарычал. Его крупная фигура в старомодном поношенном сюртуке и цветастой жилетке из китайского шёлка в пятнах засохшей крови напомнила Эшеру львов из африканского вельда. Глаза разумного существа без малейшего намёка на человечность. Бесшумный, как тень.

– Из-за страха за ребёнка миссис Эшер лишилась сна, – продолжил Эшер. – А вам известно, как никому другому, что в таком состоянии люди совершают ошибки.

При слове «ошибки» Гриппен слегка качнул головой. Ошибки, точнее, невнимательность, вызванная усталостью или рассеянностью, были той силой, благодаря которой вампир существовал и охотился. Он в самом деле знал, что ошибки могут быть смертельно опасными.

– Вы сказали, что с нашей дочерью всё в порядке. Но что насчет няни, которую вы прихватили, чтобы она присматривала за ребёнком? Она молода и напугана… возможно, недостаточно напугана. Она может попытаться сбежать и досадить тем, кто их стережёт. Что если ваши птенцы втянут её в одну из своих чёртовых игр, что если они соврут вам, скажут, что она сбежала или попыталась сбежать… Что они делают с ней и моей дочерью, когда выходят на охоту?

Он не спускал глаз с Гриппена, который, похоже, обладал той же способностью сохранять неподвижность, что и дон Симон Исидро, и заметил, что при упоминании птенцов старший вампир слегка расслабился.

Лидия была права. За девочкой присматривают живые люди.

На это Гриппену хватило ума.

– С этим я сам разберусь.

– Я не могу…

– А придётся, – вампир приподнял губу, под которой блеснули клыки.

Когда молчание продлилось достаточно для того, чтобы хозяин Лондона успел перебрать в уме все варианты событий, Эшер спросил его:

– В таком случае, не могли бы вы сделать вот что? Заставьте няню написать мне записку. Скажите ей, что если в записке она излагает истинное положение вещей, то она должна упомянуть любимую книгу Лидии. Если же её вынуждают лгать, пусть она напишет название моей любимой книги.

– А девчонка их знает, эти названия?

Если только она не настолько вымотана, что уже ничего не соображает…

– Знает.

Вампир снова зарычал:

– У меня была причина привлечь к этому делу вашу жену, профессор, а не вас. Вы боитесь, что девчонка попытается сбежать или спасти ребёнка, потому что она недостаточно напугана. Недостаточно напуган – вот что я читаю в ваших глазах. Когда дело доходит до дочерей, отцы часто превращаются в дураков и начинают творить глупости.