Расцвет империи - Денис Старый

Он думал категориями дивизий и фронтов. А к нему в спальню просто прислали пять теней с шилами. Он даже представить не мог, что в отсутствие самого генерала у того найдутся исполнители, способные провернуть такую ювелирную, почти невыполнимую операцию в самом сердце Москвы.

Строганов медленно опустил руки. Его война закончилась здесь, на ковре собственной спальни.

Где-то там, на границах, империя вела две большие войны. Одна из них и вовсе превратилась в фарс — странное противостояние, где войска стояли лагерями друг напротив друга, а главнокомандующие обменивались любезностями. По столице гуляли слухи, что князь Григорий Григорьевич Ромодановский, демонстрируя рыцарский жест, даже отправлял обозы с провиантом шведскому фельдмаршалу Ашенбергу, не желая, чтобы его достойный визави умер от голода в осаде.

Там, на фронте, генералы играли в благородство и спасали врагов. Здесь же, в глубоком тылу, посреди спящей Москвы, благородства не было. Была только неотвратимая, беззвучная смерть и запах пролитого масла, уже растекающегося по паркету первого этажа.

Касым сделал шаг вперед, поднимая руку с зажатым в ней граненым металлом. Строганов закрыл глаза, подставляя грудь под удар.

Касым жестом приказал хозяину усадьбы выйти из спальни в темный коридор.

Хладнокровно убить спящую, ни в чем не повинную женщину… Нет. Для профессионала, чьи руки по локоть в крови, но чья душа еще не окончательно сгнила в интригах сыска, это было слишком. Касым переступил через невидимую черту, где слепая покорность приказу сталкивалась с остатками его собственной, искалеченной человечности.

Он хотел предложить сделку. Тем более что спящая жена Строганова, разметавшая по подушке темные волосы, каким-то неуловимым изгибом плеч, бледностью кожи вдруг мучительно напомнила Касыму «её». Его тайную зазнобу. Его личное, невозможное, безумное счастье.

Их союз был невообразимым вызовом всему этому насквозь фальшивому сословному обществу. Казалось, сама природа решила зло, но прекрасно пошутить, когда он — инородец, татарин, безродный пес Тайной канцелярии, сильно (хоть и не критично) младше своей избранницы, — до одури полюбил бывшую польскую королеву. И, что было самым невероятным в этой жестокой жизни, она отвечала ему такой же отчаянной взаимностью.

Григорий Строганов на ватных, подкашивающихся ногах переступил порог собственной спальни, выходя в сумрак коридора. В одной тонкой ночной рубашке, босой, съежившийся от могильного холода, сквозившего по дому, всесильный магнат чувствовал себя абсолютно беззащитным. Его бегающий, затравленный взгляд то и дело падал на зажатое в руке татарина длинное граненое шило, тускло поблескивающее в лунном свете.

Касым не оборачиваясь, одним коротким, рубленым жестом свободной руки подал знак четверым своим теням, замершим во мраке галереи. Продолжать зачистку. Силуэты беззвучно растворились в темноте, чтобы сеять смерть дальше.

Сам же командир шагнул вплотную к Строганову.

— Ты всё равно умрёшь, — едва слышным, сухим шепотом произнес Касым. Глаза его сузились. — Ты пошёл войной на командира. Ты убил моих учеников. Ты первым пролил кровь.

Эти слова звучали как обвинительный приговор, но в то же время Касым словно оправдывался. И не перед дрожащим Строгановым, а перед самим собой, пытаясь заглушить голос совести, вопиющий против ночной резни.

— Оставь жизнь жене… — непослушными, побелевшими губами выдохнул Строганов.

В этом сиплом шепоте звучало абсолютное, раздавленное принятие собственного поражения и неминуемой смерти. Хозяин Урала сломался.

— Да, — так же тихо ответил Касым. — Я сохраню ей жизнь. Если ты прямо сейчас отдашь все свои бумаги. Все тайные документы, которые проливают свет на твои схемы, на хищения из казны… И на то, как ты готовился провозгласить себя царем на своей уральской вотчине. Если отдашь — она останется жить.

Касым готов был продолжить давить, готов был пригрозить пытками, чтобы заставить Строганова быстрее выдать тайники, но Григорий… просто обреченно кивнул.

— Все равно нашли бы… я не прятал. Думал, что мой дом — моя крепость… — сказал он.

И этот покорный, мгновенный кивок разом выветрил все остатки сомнений из головы татарина. Тяжесть, давившая на грудь, исчезла. Касым, давно и искренне проникнувшийся великодержавной идеей, вдруг ясно осознал свое предназначение.

Да, он цепной, безжалостный пес самодержавия. Пусть его спустил с поводка генерал Стрельчин, но тот действует во имя защиты империи. А значит — рыльце Строгановых было не просто в пушку. Этот человек, стоящий сейчас перед ним в исподнем, действительно готовил раскол. Он собирался сделать то, что вспороло бы брюхо Российской империи, залив кровью северо-восточные рубежи и оттянув на их подавление целые армии в разгар войны.

Убить такого врага — не убийство. Это казнь.

— Дай ей вот это выпить. Это сильное снотворное. Уснет глубоко, и тогда мои люди незаметно выведут ее во двор, — глухо приказал Касым, извлекая из подсумка темный стеклянный флакон и протягивая его Строганову.

Григорий взял пузырек не сразу. Его пальцы дрогнули. Он обоснованно полагал, что там может быть смертельный яд — изящный способ заставить мужа своими руками отравить жену. Но Строганов поднял глаза и встретился с тяжелым, непроницаемым взглядом татарина. В этих черных глазах не было лжи. Там была лишь ледяная, фатальная решимость довести дело до конца.

Спустя несколько бесконечно долгих минут Строганов вернулся из кабинета. В его трясущихся руках лежала пухлая пачка перевязанных лентами писем и карт. Тайная переписка с английскими и голландскими эмиссарами, чертежи укреплений, планы по отделению Урала — бумаги, источающие концентрированную государственную измену. Там было достаточно крамолы, чтобы посадить самого Григория на кол, а весь его род до десятого колена сослать в такие промерзшие, беспросветные дали империи, откуда даже птицы не возвращаются.

— Это все. Больше только дома, — сказал он.

Касым молча забрал архив, пряча его за пазуху.

Слезы, которых Строганов больше не мог сдерживать, беззвучно катились по его щекам, впитываясь в седеющую бороду. Пошатываясь, как пьяный, он подошел к широкой кровати. Встал на колени. Дрожащей рукой ласково коснулся плеча жены.

Женщина медленно открыла глаза. Сонная, еще ничего не понимающая, не видящая кромешного ужаса, стоящего за спиной мужа, она тепло и доверчиво улыбнулась ему в полумраке.

Григорий судорожно сглотнул вставший в горле ком из битого стекла.

— Выпей это, родная… — прошептал он, поднося к ее губам открытый флакон. — Выпей.

Григорий машинально, словно затравленный зверь, бросил взгляд в сторону полуоткрытой двери. Там, слившись с мраком дверного косяка, неподвижно стоял Касым. Татарин внимательно слушал, что происходит в спальне, ловя каждое слово обреченного хозяина дома. От этого короткого прощания зависело всё. Касым действительно хотел спасти эту женщину — ради призрачной тени своей собственной любви, ради остатков своей совести. Хотел, если только не возникнет ни малейшей