Расцвет империи - Денис Старый

Понял, что донесение с печатью визиря — фальшивка. Что разгромленный отряд янычар — подстава. Что эти три галеры — не подкрепление, а троянский конь. И что русские не подойдут через неделю. Они уже здесь. Сейчас.

— К орудиям! Стрелять! — закричал он, но его голос потонул в общем хаосе.

Но не уточнил, чем… из чего. С моря стояла только одна пушка, остальные действующие защищали крепость с земли.

Одна из пушек на стене всё же выстрелила, но ядро ушло в пустоту. Внутри крепости завязалась рукопашная. Турецкие защитники, не застигнуты врасплох, отчаянно сопротивлялась, но против вымуштрованных, яростных русских соколов у них не было шансов.

— Бах-бах-бах! — Глею разряжал свой револьвер.

Такие были всего у десяти бойцов, но и они создавали дополнительную плотность в огневом прикрытии штурмовых десятков, которые уходили внутрь крепости и завязывали бой туркам. Уже расположились стрелки и начали профессионально отрабатывать штуцерами.

Глеб, уже с окровавленным клинком в руке, пробивался к цитадели, к башне, где должен был находиться комендант. Он видел его сверху, на стене. Их взгляды снова встретились. Сулеймани выхватил пистолет, но выстрелить не успел. Русский командир успел укрыться, даже не предполагая, что был на волоске от смерти.

— Уходить нужно, господин! — взмолился адъютант Сулеймани.

— Султан убьет. А это больше позора, — сказал комендант и не сразу заметил, как его ноги уже несли прочь, к воротам.

— Русская конница! — вдруг заорали вокруг.

Начался сущий переполох. Командиры не могли наладить порядок. Но оно и не мудрено, так как в крепости оставляли гарнизон по остаточному принципу и часто новобранцев или необстрелянных офицеров. Вот и получается… А еще и стрелки традиционно устроили охоту на офицеров.

И в этой суете турки не смогли наладить оборону главных ворот крепости. Сперва два русских десятка взяли оборону у ворот, потом к ним присоединились другие. Начался суровый рукопашный бой. Всего три десятка русских в итоге сдерживали и не сдавали своих позиций против почти ста турок. Сказывался и опыт и выносливость, слаженность действий, да и вооружение.

И вот, наконец, ворота открылись и не прошло и пяти минут, как внутрь крепости стали заходить уже почти как себе домой румянцевская кавалерия.

— Труби сдачу… не мы проиграли, империя проиграла, когда не дала нам усиление и забрала последнее, — скомандовал Сулеймани.

Глава 14

Москва.

27 сентября 1685 года.

Пять теней в предрассветный час скользили по анфиладам огромной московской усадьбы. Пять безликих силуэтов, ступающих на полусогнутых ногах с мягкостью крадущихся рысей. Их движения были текучими, взгляды — по-волчьи внимательными, выхватывающими во мраке малейшее движение. Время стояло жестокое, и люди, порожденные им, творили акции чрезмерно кровавые, утопающие во мраке закулисных войн.

Но те, кто сейчас методично, комнату за комнатой, превращал богатый дом в склеп, не испытывали ни жажды крови, ни упоения властью. Они были лишь идеальными инструментами. Приказ звучал предельно ясно: пустить красного петуха, выжечь гнездо Строгановых дотла, но не оставить ни единой зацепки. Ни одна живая душа, ни один уцелевший клочок бумаги не должен был даже малейшим намеком указать на то, что ночной пожар — дело чужих рук.

Поэтому действовали с пугающей, хирургической жестокостью. Если приходилось убивать спящую прислугу или охрану, клинки не шли в ход. Широкая рана оставит след на костях, который найдут в пепелище. Смерть несли тонкие, граненые шила. Удар наносился в самое неприметное место, скользя между ребер, точно в сердце. Хруст хряща, короткий вздох — и жертва замирала навсегда. На обугленных телах сыскари потом не найдут следов ножевых ранений. Все спишут на угарный газ и безжалостное пламя.

Касыму до тошноты не нравилось то, что он делает. Вся его человеческая суть, спрятанная глубоко под панцирем дисциплины, вопила о том, что происходящее несправедливо, неправильно, бесчестно. Но рука с зажатым в ней смертоносным шилом не дрогнула ни разу.

Чрезмерная, нечеловеческая жестокость этой ночи была оправдана для него еще до того, как осел первый убитый в караульной. Логика была страшной, но железной: если не сделать все идеально чисто, если дать хоть малейшую зацепку заинтересованным лицам, которые непременно начнут следствие, — грянет настоящая бойня. Погибнут не десятки, а тысячи.

«Я сделаю это, — думал Касым, перешагивая через еще теплое тело лакея. — Но когда мы вернемся, я обязательно посмотрю в глаза Егору Ивановичу и спрошу, зачем понадобилась такая бездна жестокости». Впрочем, он знал ответ. Генерал Стрельчин обозначил проблему. А вот как именно ее решить — это ледяное, бесчеловечное решение принимал уже Игнат.

Шаг. Еще шаг. Дверь в хозяйские покои.

Касым толкнул тяжелую створку, и та беззвучно пошла внутрь. Он переступил порог, мгновенным, хищным взглядом сканируя полумрак спальни, и тут же замер.

Его глаза встретились с бешеным, лихорадочно блестящим в свете луны взглядом хозяина дома.

Григорий Строганов не спал. Какое-то глубинное, звериное чутье, дремавшее в нем со времен бурной молодости, взвыло, заставив вырваться из объятий сна. Он не слышал ни криков, ни шагов, не понимал, что именно происходит, но в груди уже разлился ледяной холод предчувствия. Он стоял посреди комнаты, одетый лишь в исподнее, и как раз собирался шагнуть к двери, чтобы проверить коридор.

Не успел.

Касым молча, одним плавным движением распахнул дверь шире. Он не стал бросаться на хозяина. Вместо этого убийца медленно поднял руку и вытянул палец, указывая на широкую кровать, где, мирно посапывая, спала жена Строганова.

В душной темноте повис тяжелый, звенящий от напряжения безмолвный диалог.

Строганов понял всё. Мгновенно. Окончательно. В глазах ночного гостя читался смертный приговор, обжалованию не подлежащий. Если Григорий сейчас дернется, если закричит, пытаясь позвать уже мертвую охрану, — женщина умрет в муках, захлебываясь кровью на его глазах. Чтобы подарить ей легкую смерть во сне, он должен молчать. Или есть даже шанс спасти? Ее, свою участь далеко не трусливый нынешний хозяин Урала и Предуралья принимал стойко.

На мгновение лицо властного магната исказила гримаса невыносимой муки. По щеке взрослого, жесткого мужчины, скользнула блестящая дорожка слезы. В этот миг отчаяния он истово благодарил Бога лишь за одно — за то, что младшие дети сейчас далеко, в безопасности Пермского края. До них эти тени не дотянутся.

Вместе с принятием смерти к Строганову пришло горькое, сокрушительное осознание собственного поражения. Он готовился к гражданской войне. Ждал, когда с Урала подойдут откровенно боевые, вооруженные до зубов отряды его рода. Готовился сцепиться насмерть со знаменитыми «соколами» — выпускниками стрельчиновской военной школы. Григорий был уверен: тот, кто начинает открытую игру, должен руководить армиями,