Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

— То есть вы сырьё смешиваете, прежде чем в дело пустить? И уже общее проверяете?

Вопрос мой застал председателя врасплох.

— К чему клоните-то, товарищ, имени-отчества вашего не знаю, простите?

— Александр Сергеевич. А к тому клоню, что каждый у вас, видать, своё проверял, верно? Лаборант — воду или известь, мастера — кто кожу, кто клей, кто ещё что. Верно?..

— Ну, верно… Так всегда и работали!

— А теперь партии мелкие, все не отслеживаете, верно?.. Каждую партию химически проверить можете?

— Да где там… — раздражённо махнул рукой председатель.

— Вот и не можете определить. Сегодня мешок извести плохой попался, а проверяли вчера. Сегодня клей. Завтра ещё что-то. И не скажешь, что и где не так. И вот одну вещь я у вас прямо сейчас спрошу — клей какой используете? Казеиновый?

— Казеиновый, — подтвердил председатель.

— А расходуется он у вас как быстро? Как и раньше?..

— Не, какое там! — председатель только рукой махнул. — Часть мастеров по мобилизации ушла, часть добровольцами, план по сапогам нам спустили, а людей-то нет!.. Простаивает всё, что раньше за день уходило, теперь чуть ли не пять дней стоит — покуда ешё перестроимся!..

— Вот и это тоже, — сказал я. — Во-первых, все партии сырья проверьте, даже самые мелкие. Во-вторых, клея меньше делайте, раз простаивает. В казеине всякая вредная… живность, микроскопическая, по такому теплу легко заводится. И вообще, в институте мы вам проверить сырьё можем… по хоздоговору.

Последнее вырвалось у меня вообще совершенно самопроизвольно, словно вновь на дворе восьмидесятые и я, молодой научный сотрудник, тружусь в институте на Пудожской, 7, и у нас тоже появляются хоздоговора…

Николай Матвеевич некоторое время молча смотрел на меня, потом повернулся к своим.

— Кириллу Сергеича сюда, быстро!

Один из мастером помоложе бросился со всех ног исполнять поручение.

— А вам, Александр Сергеевич — спасибо. Ежели чем помочь сможем — заходите, рад буду всегда…

Означенный Кирилл Сергеевич — то есть тот самый зам по снабжению — ждать себя не заставил. Невысокий мужчина, лет сорока пяти, в сером летнем костюме и чёрных нарукавниках, чисто выбритый, сапоги начищены, пахнет одеколоном.

— Слушаю, Николай Матвеевич, — обращался он к председателю, но и меня успел быстро окинуть цепким взглядом.

— С сегодняшнего дня всё сырьё, что приходит отдельно хранить, по партиям разложив, бирки распорядитесь сделать. Чтобы через неделю можно было понять, что откуда пришло.

— Сделаем, — Кирилл Сергееич не выказал ни малейшего удивления. — Всё исполним, Николай Матвеевич.

— И вот ещё что… — председатель кивнул в мою сторону. — Тут Александр Сергеевич из Гидролизного института предлагает сырьё у них посмотреть. Если не разберёмся сами — свяжешься. Понял?

— Понял.

Кирилл Сергеевич говорил спокойно, и сам оставался очень спокоен.

— Благодарю за совет, Александр Сергеевич, — сказал он с лёгкой, почти любезной улыбкой. — Не оставите ли способ снестись с вами, коли и впрямь нужда возникнет?

Я кивнул, продиктовал номер городского телефона.

Когда я вышел обратно в контору, Инна уже домывала пол; спустя буквально полминуты следом возник и сам Кирилл Сергеевич.

— Инна, — произнёс он тем же негромким голосом. — Как закончишь здесь, зайди ко мне.

Она едва заметно напряглась.

— Хорошо, Кирилл Сергеевич.

Он снова улыбнулся — вежливо, почти приветливо, кивнул мне и вышел во двор.

— Кто он вообще такой, Инна? Зам по снабжению, это я понял, но —

— Кирилл Сергеевич очень, очень нужный человек, — ответила Инна, не поднимая глаз и вновь взялась за щётку, хотя полы и так уже были помыты.

Глава 18

До сих пор я считал дни, и каждый из них был этапом. Каждый день нам удавалось что-то значительное — отстоять оборудование, найти культуры, убедить других. Сменялись даты на календаре — 23-е, 24-ое, 25-ое…

Каждое утро я просыпался и первым делом вспоминал дату — вспоминал, потому что слишком хорошо знал, что случится сегодня там, далеко, в Прибалтике, в Белоруссии, на Украине; я знал, когда немцы возьмут Минск, когда падёт Псков, когда перережут последние железные дороги, когда вокруг Ленинграда замкнётся смертельное кольцо.

Да, они были ещё впереди, эти даты, которые я помнил ещё со школы, из книг, документов, воспоминаний — но они неуклонно приближались.

А потом я дни считать перестал, и они сами начали сливаться в сплошную неразличимую круговерть; их и так было мало, а становилось всё меньше.

Когда мы начали испытывать автоклав, в институте уже оставалась только группа Шаркова. Многих эвакуировали, многие ушли добровольцами, многие записались в народное ополчение.

И вот мы стояли с Макаром Егоровичем Ступиным и смотрели на ползущую стрелку манометра.

И я смотрел на манометр — стрелка подрагивала на пяти с небольшим атмосферах.

— Держит, — сказал Ступин.

Макар Егорович, как обещал, стоял рядом с автоклавом и недовольно косился на меня.

— Ты-то, Александр Сергеевич, что тут делаешь?

— Автоклав испытываю. Что ж ещё? Моё слово не слабее вашего, Макар Егорович.

Старый мастер только фыркнул.

— Нам ещё установку собирать и собирать, — сказал я, не отводля глаз от манометра. Там ещё уйма работы. Я планы принёс, товарищ Ступин. Василий Иванович подписал.

— Планы — это хорошо, — одобрил мастер. — Потому как я разумею, что с одного аппарата тебе толку-то немного, да?

— Совсем почти никакого.

— Тогда вот сразу и начнём — как с этим красавчиком закончим.

Я промолчал — потому что слишком многое ещё могло пойти не так. Мог потечь сварной шов, нижнюю задвижку могло заклинить, или сорвать верхний вентиль; всё-таки списывали этот автоклав не просто так.

В обычной лаборатории ты всегда можешь повторить неудачный опыт. Мы сейчас не могли. Избитое выражение — «без права на ошибку», но сейчас дело обстояло именно так.

Давление постепенно дошло до восьми атмосфер. Старый аппарат предательски потрескивал, манометр то и дело вздрагивал — но фланцы держали, утечки нигде не было.

— Десять минут, — сказал Ступин осипшим голосом. — И поднимаем до десяти атмосфер.

Я повернул вентиль. Короткое шипение — и стрелка вновь полезла вверх.

…Это были самые долгие десять минут в моей жизни.

Автоклав выдержал. Макар Егорович совершенно невозмутимо повернул задвижку, сбрасывая давление.

— Дальше, Александр Сергеевич, уже твоя епархия. А мне ты