Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

– Да ты, Сигват, в край рехнулся, – проворчал Рагнар. – Обеих безрукими сделать хочешь? И дочь не жалко?

Сигват с достоинством пригладил темную бороду, глянул исподлобья.

– За Мерет правда, значит, с руками ее ничего не случится. Финке твоей не поможет ее кодовство!

– Я прослежу, – пообещал Гудред-судья, – чтобы все было по чести.

Рансу кивнула, Мерет печально улыбнулась. Финке все еще было трудно говорить, лицо смотрелось единым багровым синяком с желтыми краями. Но раскосые темные глаза ее глядели безмятежно.

Что ж, разложили большой костер посреди двора, рыжее пламя весело взметнулось к небесам. Кетиль Книжник встал рядом с Торгримом, тяжело опиравшимся на топор, мимолетно подосадовал, что здорово уступает кузнецу в росте. Торвейг сидела на земле, скрестив ноги, смотрела на свою подругу.

Рансу и Мерет одновременно сбросили плащи, подошли к судье. Гудред внимательно осмотрел их руки, сказал засучить рукава. Пусть видят все, что девушки не начертали на коже защитных рун, не прибегли к ворожбе, чтобы отстоять свою правду.

Вот и угли готовы. По знаку Гудреда рыжий Олаф хмуро взялся за кузнечные клещи. Не больно ему хотелось класть алые угли в девичьи ладони, но кому-то надо было это сделать.

– Ну, девка, держись, – буркнул он Рансу, подошедшей первой. Финка сдвинула брови и протянула маленькую смугловатую ладонь. В толпе жалостливо охнула какая-то женщина. Рансу не изменилась в лице, только с шумом втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

И неторопливо пошла свои десять шагов.

Мерет тоже спокойно приняла раскаленный уголь, даже не дрогнула. Так же спокойно и медленно двинулась вслед за Рансу.

Финке казалось, что уголь прожег ладонь до кости, но посмотреть было страшно. От боли темнело в глазах, Рансу смахнула набежавшие слезы свободной рукой. Три шага, пять. Девушка повернулась посмотреть на Мерет. Дочь Сигвата шагала легко и свободно, обратив лицо к посветлевшему небу, с легкой улыбкой на губах.

Шестой шаг. Седьмой. Рансу быстро-быстро задышала носом, скрипнула зубами. Три шага осталось, всего три! Рука прогорала. Тошнотворно воняло паленой плотью. Финка старалась не думать, что это ее плоть.

Торвейг так сжала кулаки, что ногти впились в кожу.

Восемь, девять, десять. Десять! Всё!

Толпа затихла.

Гудред-судья сам вылил Рансу на руку полведра ледяной колодезной воды. Сигват проделал то же самое с Мерет. Бледная до зелени финка отважилась глянуть на свою ладонь и ужаснулась: обугленная красно-черная рана. От обморока удержало только жгучее любопытство: уж если ей, правой, суровые северные боги так явили свою волю, что же там с Мерет? У лживой наветчицы, поди, рука навовсе должна отвалиться? Нельзя не признать, что нежная красавица держалась крепко, как закаленный боец. И шла прямо да свободно, белой лебедью плыла. Рансу-то шаталась, словно под сильным ветром…

Финка не сразу поняла, почему Рагнар с Сигватом и сам Гудред в остолбенении смотрят на Мерет. Потом глянула сопернице на руку – и чуть не бросилась протирать глаза. На ладони Мерет не было ожога! Нежная кожа даже не обуглилась, только покраснела, как под летним солнцем. Будто Мерет не горящий уголь несла в руке, а кусок масла. Будто ей вообще не было больно…

Рансу готова была поклясться собственной жизнью, что Мерет положили на ладонь такой же раскаленный уголь, даже, может, чуть побольше, она видела, как Олаф подцепил его щипцами. Финку замутило, она стала медленно оседать в грязный снег. Как такое вообще возможно?! Как можно пронести уголь из огня, и чтобы кожа не прогорела?!

«Прости, Торвейг, я тебя подвела». По щекам Рансу побежали слезы. Боги свершили свою волю, а значит… что это значит?

С утра кутавшееся в тяжелые низкие облака солнце наконец явило себя, залив ярким светом двор. У Торгрима заслезились глаза, стоило ему взглянуть на небо. Кузнец видел, что судья порядком удивлен. Словно результат испытания вышел совсем, совсем не таким, как ему представлялось…

Но вот Гудред поднялся со скамьи, вышел в круг вместе с Мерет и Рансу. Торвейг вскочила на ноги, вперилась взглядом в подругу, финка горестно покачала головой. Зато дочь Сигвата прямо-таки светилась от гордости. Сам Сигват тоже сиял, как пузатый начищенный кубок. Рагнар же был мрачнее тучи.

– Боги свершили свою волю! – громко сказал Гудред. – Я осмотрел руки обеих девушек. Кто не верит, может убедиться сам. Мерет Сигватсдоттир выходит правой, она выиграла суд! Тебе, Торвейг, платить виру за навет. И отвечать по закону за содеянное!

– Виру?! – рявкнула Торвейг. – О, не сомневайся, я заплачу!

– Я заплачу. – Рагнар смотрел поверх головы судьи, голос его был тяжелым, слова падали, как свинцовые гирьки на чашу весов. – Пусть Сигват-ярл скажет, как сильно его обидели слова, что говорили здесь в защиту моей дочери. Заплачу золотом или серебром по слову ярла, мне едино.

– Я купец, – улыбнулся довольный Сигват, – и, говорят люди, не из последних. Выгоду не привык упускать. – Он с достоинством оправил пояс, едва сошедшийся на толстом животе. – Но с тебя, Рагнар, я ничего не возьму. Я остаюсь тебе другом и родичем.

Рагнар недоверчиво прищурился.

– Несмотря на то что Торвейг оказалась чудовищем и убила братьев… брата, – продолжил Сигват-ярл. – Это не твоя вина.

– Подойди сюда, Торвейг, дочь Рагнара из Винтерхейма! – воззвал Гудред.

Берсерка повиновалась.

– Смотри!

Торвейг взглянула на покрасневшую ладонь Мерет и обгоревшую – Рансу. Нахмурила густые брови.

– Что скажешь?

– Скажу, что все одно Мерет лжет, – упрямо повторила Торвейг.

– По-твоему, боги ошиблись?

– Не мне судить. А только Мерет…

– Хватит! – Гудред ударил кулаком по своей ладони. – Вот тебе мое слово, Торвейг. Тебе и всем людям. – Он набрал воздуха в грудь. – Торвейг Рагнарсдоттир да будет изгнана, как преступница и братоубийца. Я объявляю ее вне закона!

Люди ахнули. Заплакал ребенок, на него зашикали.

– Сигват-ярл и его дочь отказываются от виры за навет, обиды не держат. Да будет так!

Торвейг поднялась на цыпочки, высматривая мать, но госпожи Гуннхильд не было на месте.

Рагнар подошел к судье, они коротко переговорили. Похоже, спорили, Гудред был недоволен, Рагнар нажимал.

– Ты уйдешь из Винтерхейма в течение получаса, Торвейг, – приговорил судья. – Уходи, как есть. Помни, что нет у тебя больше семьи и рода, ты никто и ничья, нидинг. И закон больше тебя не защищает.

– Закон… – Берсерка коротко хохотнула, сплюнула себе под ноги. – Задницу подтереть таким законом, пожалуй, сгодится!

Рансу-финка снова опустилась на снег, ее ноги не держали. Рада бы встать, но предательская слабость мешала. Начался озноб. Рука распухла, дергала и горела. Торвейг подняла ее на руки, закинула на плечо одним движением, будто мешок с овсом.

– Эй, Мерет!

Красавица обернулась. Между ней и берсеркой стояло два десятка воинов Рагнара