Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

жизнь. Гуннхильд часто ее вспоминала. Лицо изгладилось из памяти, конечно, случись встретиться, нипочем не узнаешь. Да только побила ее гардская воительница крепко, даром что тот бой тренировочным был, не смертельным. И Рагнара опять же ранила на острове.

Торвейг они догнали уже в лесу. Берсерка кромсала ножом плащ, делала для Рансу люльку, чтобы повесить за спину. В кочевых племенах женщины так носят детей.

Гуннхильд все не могла отдышаться, под ребрами кололо, она держалась за бок. Кетиль просто стоял, опустив голову. Он вправду хотел помочь, только не знал чем. И сейчас ругал себя последними словами: мог бы догадаться прихватить для Торвейг ну хоть что-нибудь. Денег с собой у него не было, но можно было бы раздобыть. Одолжить, украсть, наконец!

Торвейг просветлела лицом, увидев мать. Что бы там ни говорил Гудред-судья, у нее есть род, есть семья.

– Я вернусь, матушка, – сказала девушка. – Я вернусь, ты только не забывай меня. Виглаф очнется и расскажет, как все было.

– Я, Торвейг… – Гуннхильд сняла рукавицу, повертела ее в руках, – я тогда хотела, чтобы выкрали Рансу. Мерет взялась помочь, это были люди ее отца.

– Теперь неважно уже. – Торвейг хмуро махнула рукой.

– Мерет завтра же уберется из Винтерхейма вместе с Сигватом.

Торвейг равнодушно пожала плечами. Гуннхильд скинула со спины котомку, достала сверток.

– Это Силье дала. Из финкиного короба. Дай руку ей перевяжу!

Гуннхильд наложила на чистую тканину мази из маленького горшочка: Рансу летом собирала травы, сушила, толкла, потом смешала со свиным салом, потом долго томила все это на водяной бане.

– А ты, Кетиль, чего здесь? – Торвейг сверкнула глазами.

– Попрощаться. – Обычно речистому Книжнику было нелегко говорить, слова застревали где-то в груди. Он собрался с духом.

– Я хотел посвататься к тебе по весне.

– Я знаю. Рансу говорила.

– Все-то она знает, твоя финка…

– Я бы не пошла за тебя, Кетиль.

– Я знаю, – невесело улыбнулся парень. – Ты берсерка и оборотень, а я не герой из саги и не прославленный воин, как Рагнар.

Торвейг смотрела поверх его головы, щурилась на солнце.

– Да.

Кетиль кивнул, встал на лыжи:

– Удачи тебе, Торвейг.

Он неторопливо пошел назад. Гуннхильд крепко обняла дочь, расцеловала в обе щеки, смахнула набежавшие слезы.

– Я вернусь, – повторила Торвейг. – На своем корабле и с собственным хирдом! Только вы меня дождитесь.

Гуннхильд подумала, что сама в юности была такой же отчаянной. В семнадцать лет не верится, что навсегда – это значит до смерти. Да и смерть – это то, что случается с другими, а сам себе кажешься заговоренным. Сейчас Торвейг уйдет, Винтерхейм скроется за лесом. Больше ее не оборонят родные стены или отцовское слово. Всей защиты – старый боевой топор в руках, да еще вторая природа, чуждая, звериная.

– Я не верю, что ты убила брата. Что бы там ни было на божьем суде.

– Но я медведица. Оборотень.

– Ты моя дочь прежде всего. Мы ведь увидимся еще?

Настала очередь Торвейг заключить мать в объятия. Мимоходом девушка удивилась, какая Гуннхильд, оказывается, невысокая. Матушка всегда казалась ей большой, крепкой, надежной, как скала у берега. Как славно было в детстве, наигравшись во дворе, примчаться к ней и уткнуться в колени! Гуннхильд и Силье учили Торвейг рукоделию. Хоть и ярлова дочь, а лентяйкой и белоручкой расти негоже, мало ли как жизнь повернется. Только вот никто не думал, что повзрослевшая девица сменит иглу и вязальный крючок на боевое железо.

– Увидимся, – пообещала Торвейг.

Ни она, ни Гуннхильд не представляли толком, что значит наказание, определенное судом. Наказание было страшным – отныне девушка нигде не найдет приюта и крова. Про вину Торвейг будут говорить у каждого очага, навеки заклеймив ее братоубийцей. Позор и проклятие падет на Рагнара и весь его род. Если же кто-то захочет отнять у Торвейг жизнь, закон ничего не спросит с этого человека, кем бы он ни был. Хоть даже и рабом. Правда, убить Торвейг Рагнарсдоттир не так просто…

Мать и дочь долго стояли, не размыкая рук. У обеих разрывалось сердце, но глаза оставались сухими. Женщины севера стойки и мужественны, они не привыкли проливать слезы.

Но вот Гуннхильд снова встала на лыжи, махнула ожидавшему ее Кетилю. Торвейг достала из котомки красивый шерстяной платок, накинула на голову Рансу, перевязанную руку устроила на груди у финки. Взвалила ее на плечи, стянула концы плаща в узел. Ничего еще не кончено, так-то! Пока стоит Винтерхейм, ей есть куда возвращаться. Однажды она вернется. И не тайно, под покровом ночи, а ясным днем.

Стойкости Торвейг хватило ровно на две сотни шагов. Когда Гуннхильд и Кетиль исчезли из виду, берсерка осторожно спустила свою ношу и рухнула на землю. Заплакала, закричала, колотя кулаками по твердому слежавшемуся снегу, царапая щеку о жесткий наст. Почему так?! Почему? Как же так, боги?! Тор-громовержец, почему не ударил ты молотом с небес, почему не испепелил лживую дрянь Мерет твой гнев? Как же вышло, что ее ладони не страшны оказались раскаленные угли?

– Торвейг, – прошелестела Рансу. – Не плачь.

Очнулась! Торвейг вскочила, точно подкинутая, размазывая по грязным щекам слезы, склонилась над подругой.

– Эк ты меня спеленала, – шепнула Рансу. – Разворачивай, я сама пойду.

– Далеко уйдешь, – проворчала Торвейг, – тут снега по колено, а лыжи у нас одни.

– Ты прости меня. – Из глаз финки скатилось несколько слезинок. – Не смогла я тебя уберечь.

– Ты себя уберечь не смогла! – Торвейг яростно тряхнула волосами. – Болит ведь рука?

– Нет, – солгала Рансу. – Почти не больно уже.

Глава 9

Погони за ними не было. Может, кто и шел следом, да не возмог настичь. Снова повалил густой снег, шел до заката. Суровая северная весна не спешила сменять жестокую зиму.

На ночлег остановились глубоко за полночь. Торвейг осторожно устроила снова впавшую в забытье Рансу на куче собранного лапника, свалила молодую сосенку, обрубила сучья. Смолистое дерево весело вспыхнуло, затрещало. Рыжее пламя осветило измученное лицо Торвейг. В спутанные косы набились иголки и мелкие веточки. Каменная усталость туманила разум, валила с ног. Торвейг, конечно, могла бежать на лыжах полдня, как и любой из воинов Рагнара, но попробуй побегать по лесу, да с немалым грузом на плечах, да на каждый куст оглядываясь.

Красноватые отблески ложились на лоб финки, на бледные щеки. Торвейг подтянула колени к груди, крепко задумалась, уложив на руки рыжеволосую голову. Куда идти? Через лес они выйдут на другой берег залива, там, конечно, живут люди. Долетит ли до них весть о ее изгнании? Может, найдется вождь, что пожелает взять ее на корабль? Вместе с Рансу, конечно. А если она