Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

боднула драугра лбом, вцепилась в истлевший кожаный пояс, ринула на землю. Торвейг не единожды так валяла крепких мужиков в Винтерхейме, вышло и на сей раз. Только драугр, падая, все же смог ударить ее крестовиной меча в лицо. Из рассеченной брови хлынула кровь, заливая глаза, голова закружилась…

Бирна громко икнула от страха: с драугром сцепилась огромная медведица! Одной рукой мертвец сжимал горло зверя, не давая мокрой оскаленной пасти сомкнуться на собственной шее. Сбросить с себя медведицу и подняться он не мог. Оборотень располосовал живот драугра, выпустил кишки. Когти зверя вязли в мертвой плоти, но медведица высвободила одну лапу и ударила наотмашь – будто могучую оплеуху закатила. Хрустнули шейные позвонки, хватка драугра ослабла. Зверь взревел и снова вкогтился в шею. Рывок – и голова мертвеца откатилась в сторону. Тело осталось лежать недвижимо.

Торвейг пришла в себя не сразу. Поморгала, вытерла с лица грязь и кровь, посмотрела на звезды. Небо стало ясным, показался бледный диск старой луны, похожий на блин, какие получаются у нерадивой хозяйки.

Рансу сразу кинулась накрывать подругу плащом, но Торвейг, как и всегда после превращения, не чувствовала холода. Звериная зоркость уступала место обычному зрению. Темная кровь на снегу. Тело драугра, уменьшившегося в размерах – теперь это было обычное человеческое тело, долго пролежавшее в холодной земле. Почерневшая голова. Страшного трупного запаха тоже не было.

Первым делом Торвейг вынула из мертвой руки топор, тщательно протерла рукоять.

– Все живы, что ли?

Старуха, девушка и мальчик кивнули все вместе. И так же, разом, поклонились, да низко, до земли.

– Ну и славно, – заключила Торвейг, кутаясь в плащ. – Да будет вам, добрые люди!

Вихрастый парнишка тринадцати лет от роду осторожно спустился с дерева, расправил затекшие члены. Он уже какую ночь сбегал из дома, надеясь увидеть жуткого мертвеца, о котором вполголоса говорили взрослые. Клепп, сын местного старосты, был признанным вожаком мальчишек и считал себя смелым. Через пару лет думал попроситься в хирд к какому-нибудь ярлу, но сейчас у него стучали зубы от страха. Клепп мчался домой так, будто за ним гналась сама смерть, а ворвавшись в деревню, немедленно всех перебудил своими криками. Парень и сам не мог сказать, что напугало его больше: драугр или рыжая девка, ставшая вдруг медведицей и легко, без натуги, оторвавшая тому драугру голову.

– Закопаем его? – предложила Торвейг, натянувшая одежду. – Лопата найдется у вас?

– Нет. – Рансу-финка, как всегда, говорила тихо, но ее услышали. – Лучше сжечь.

– Добро, – прошамкала старуха и направилась к дому. Орм, восхищенно глядя на Торвейг, последовал за бабкой.

Бирна, закончившая трястись и плакать, смотрела в сторону. Она еще не до конца поняла, что свободна. Мертвый жених больше не придет грозить ей смертью. Пройдет время, и девушка перестанет вздрагивать по ночам и заполошно просыпаться, пугая брата своим криком. Может статься, найдется мужчина, что захочет взять ее в жены и ввести в свой дом как хозяйку.

Старуха вернулась с вязанкой хвороста, Бирна взяла маленький топорик и принялась рубить кусты. Орм зачем-то присел на корточки рядом с трупом Хёгни, потом выпрямился: в руках у него был нож Торвейг.

– Возьми, госпожа. – Мальчик снова поклонился.

Торвейг взяла нож, вложила в чехол… и протянула мальчику.

– Держи. На память.

Ей очень хотелось быть великодушной и щедрой. Так бы поступил Сигурд, убивший жуткого дракона, да и любой другой герой из саги.

Лицо мальчонки озарилось восхищением. Королевский подарок! И беда ли, что на лезвии зазубрины, чехол потертый, а рукоять совсем простая, дубовая, потемневшая от времени. Нож этот получен из рук дивной валькирии, что одолела драугра и освободила сестру! Орм не сменял бы его и на целый сундук с золотом.

Рансу одобрительно кивнула и потрепала Орма по макушке. Как отважно он бросился за сестрой! Вырастет, станет воином не из последних.

Торвейг свалила толстую сухую елку, чьи мертвые корни наполовину вышли из земли, принялась обрубать сучья. Финка таскала их во двор. Маловато у них дров для хорошего костра, но честное погребение – это для тех, кто не приходит по ночам тревожить живых и не убивает родичей. Перетопчется Хёгни, им главное побыстрее его спалить. Всем хотелось успеть до рассвета.

И вот костер готов. Торвейг, кряхтя от натуги, потащила обезглавленный труп, водрузила на кучу дров. Верная Рансу принесла голову, стараясь не отводить взгляда. Правильная шаманка не должна бояться ни живых, ни мертвых. Настанет время, Калма-смерть явится и к ней, заглянет в очи, а до той поры будет охотиться за Торвейг. Что ж, Рансу сама выбрала себе судьбу и дорогу: многим ли девицам выпадает такая завидная доля? Сначала в полной воле родителей, а потом – мужа. И добро еще, если супруг попадется незлой, ласковый. А если ты сирота, подобранная стариком-шаманом, кто тебя захочет взять в жены? Такой же бедняк, да еще косой-кривой. Впрочем, на землях викингов женщинам жилось попроще: насколько могла судить Рансу, северянки сами распоряжались имуществом. Могли вести дела, скажем, торговать. Могли даже – невероятно! – разойтись с мужем и вернуться под родительский кров, забрав приданое.

Похоже, северные боги за что-то прогневались на Торвейг и не помогают ей: взять хоть недавний суд. Значит, берсерке в этом мире только одна защита – Рансу-финка. Как там говорила старуха на тинге? Фюльгю, вот как! Рансу вздохнула и уставилась в провалившиеся глазницы Хёгни. Нельзя бояться.

Торвейг зачиркала кресалом, выбила искру, раздула. Огонь занимался медленно, будто нехотя, но скоро ветки затрещали. Костер плевался искрами, дым от него шел черный и низко стлался над землей вместо того, чтобы подняться кверху. Четыре женщины и мальчик молча смотрели на огонь. Вот языки пламени охватили тело, вот вспыхнула полуистлевшая одежда мертвеца, тошнотворный запах накатил волной, Рансу закашлялась, Бирна прикрыла лицо рукавом.

– Ступай себе, Хёгни, – прошамкала старуха. – И не тревожь нас больше!

– Да обретешь ты покой, – сказала финка.

Торвейг, наморщив лоб, размышляла, правильно ли они поступают. Может, надо было все же закопать? Связать ноги, чтобы мертвец не встал больше. Потом вспомнила жуткий облик драугра и решила, что Рансу права. Хёгни затруднительно будет вредить живым, когда от него останется кучка золы и обугленных костей, он попросту не сможет воплотиться больше. А там пускай боги его судят и старуха Хель решает, какое место отвести бывшему драугром в своих холодных и мокрых подземных палатах.

Рансу легонько тронула берсерку за рукав, показала глазами: к ним приближалось человек двадцать мужчин. Все одетые как на рать, с оружием в руках. Впереди шагал староста Кнут и два его старших сына – дюжие молодцы, побывавшие в двух морских походах и безмерно гордившиеся