Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

– Так это ты, чужачка, – начал староста, обращаясь к Торвейг, – творишь здесь ворожбу? Оборачиваешься медведем?

– Нет. – Смех старухи был похож на воронье карканье. – Это я.

– Захлопни пасть, старая ведьма! – рявкнул один из сыновей Кнута. – Нашла время шутки шутить!

Заулыбавшаяся было Торвейг нахмурилась.

– А вы кто такие будете, добрые люди? – Хрипловатый голос девушки таил в себе глухую угрозу.

За спиной Торвейг догорал погребальный костер. С моря подул ветер, качнул верхушки деревьев. Ночная тьма выцветала, серела, уступая место неласковому холодному утру. Для кого-то оно станет началом новой жизни, а кто-то не доживет до полудня. Вещие сестры-норны, прядущие нити человеческих жизней, много веков свершают свою работу: только им ведомо грядущее.

Люди смотрели на угасающее пламя, перешептывались. Староста с сыновьями выступил вперед.

– Это наша земля, поэтому ответ держать вам. Ты, девка, сама какого роду-племени?

Торвейг сощурилась:

– Девка за твоего сына замуж пойдет, а я дочь ярла!

– Дерзка, – хмыкнул староста. – Что ж, разберемся. Взять всех!

– Берите, – разрешила Торвейг и крутанула топором, со свистом разрезав сырой воздух.

В груди знакомо щекотнуло: это подступала ярость, которая скоро станет боевым безумием. Ей ли, одолевшей драугра, бояться кучки мужланов, вырядившихся воинами? Воин не бросил бы без защиты старуху и ее внуков. Воин открыл бы двери заплутавшим в ночи путницам и нашел бы для них место у своего очага. Дождались, когда минует опасность, и пришли сводить счеты? Вдвадцатером, вооружившись, как для битвы? Где они были, когда мертвец скакал по крыше, до полусмерти пугая Бирну?

Финка тревожно заглянула в лицо подруге, поднырнула под ее локоть и бесстрашно встала между Торвейг и ее противниками.

– Постойте! Этот, – девушка оглянулась на костер, – …он больше не придет, и вы можете…

Рансу не дали договорить, один из сыновей старосты Кнута сунул ей кулаком в ребра. Финка отлетела в сторону, а Торвейг с яростным воплем ринулась в бой. Страшный удар топора снес с ног двоих местных, а ударившему Рансу парню берсерка кулаком сломала нос и челюсть. Здоровяк взвыл, выронил меч, вскинул ладони к лицу. Его брат кинулся на Торвейг, размахивая секирой, зацепил лезвие топора. Торвейг спокойно разжала руку, выпустив оружие, а второй рукой ухватила сына старосты за горло. Тот попытался ударить ее ножом, берсерка перехватила его руку и сломала о колено, как сухую ветку. На безоружную Торвейг теперь наседали четверо, но она и не думала отступать. Берсерочья сила, непостижимая быстрота движений – дочь Рагнара сама стала смертельным оружием. Вырвала у кого-то кулачный щит со стальным умбоном и окованным железом краем принялась разить направо и налево, сопровождая каждый удар гортанным вскриком…

Никто не заметил, когда исчез Орм. Мальчик сначала держался рядом с сестрой, потом стал обходить костер, полускрытый клубами дыма, а увидев старосту и его воинов, что было духу помчался к обнесенной тыном деревне.

Сейчас Орм возвращался, да не один. Без натуги поспевая за легким на ногу мальчонкой, шестеро подростков несли легкое деревянное кресло, в котором сидел седобородый старец. Ноги его, неживые, бессильно сложенные, были укрыты одеялом из волчьих шкур, но голубые глаза смотрели по-молодому остро. Осанка старца была величавой, он явно привык, что люди его слушаются.

Клепп, сын Кнута, шел первым, лицо его горело от смущения. Он уже понимал: от отца попадет, да и братья намнут бока, за этим дело не станет. Но когда малец Орм проскользнул в ворота и направился прямиком к старику Ньялу да с порога начал говорить о Хёгни и о том, как он был повержен, еще неизвестно, что хуже, ослушаться отца или не выполнить приказ старого Ньяла. Сколько Клепп себя помнил – слово старика было решающим в деревне. Трех сыновей подарили боги Ньялу, все трое погибли, сражаясь за конунга Олафа. Ньял взял новую молодую жену, она принесла еще одного сына. Парень вырос и отправился в свой первый поход, из которого не вернулся. То есть вернулся – драугром. Когда Ньялу сообщили о смерти последнего сына, тот поседел. А когда узнал, что Хёгни приходит по ночам убивать – обезножел. Хотел встать с лавки, да запнулся, упал. И подняться уже не смог. Тогда отец сказал Ньялу, что драугр убил всех: Бирну и ее родичей. Успокоился и больше не приходит. Люди говорили, что он поступил мудро – окажи они помощь старухе с внуками, драугр явился бы в деревню. Никакой тын его не остановит…

Хотя Ньял уже давно не стоял на собственных ногах, глаза старого воина не утратили зоркости. Ему достало одного взгляда, чтобы понять, что происходит неладное. Ощетинившаяся мечами и топорами кучка мужчин против растрепанной – безоружной! – рыжей девицы в окровавленной куртке. Четверо уже лежали на земле, не делая попыток подняться. Еще одна девчонка вцепилась в локоть рыжей, прямо-таки повисла на ней, что-то горячо втолковывая воительнице.

У прогоревшего костра в неверном утреннем свете Ньял увидел… ну да, Бирну с бабкой. Эта тихая и скромная девушка могла бы войти в его род, стань она женой Хёгни. Если бы Хёгни не отправился в тот поход… Ему, вишь ты, зазорно было жить, как отец, на серебро конунга Олафа. Разругались они страшно: Ньял боялся потерять последнего сына, а потому настрого запретил ему идти в вик. Но и парень уродился с норовом, запрекословил. Да еще и посватался к Бирне этой, рыбацкой дочери. Настоял на своем, прибился к хирду. И погиб.

А Кнут, дерьмец, соврал. Очень уж хотелось этому жирному торговцу прибрать к рукам власть в деревне. У него получилось, да. После гибели сына и его страшного посмертия Ньялу стало все безразлично.

– А ну, прекратите! – рявкнул старик.

Клепп втянул голову в плечи: ох, что-то будет! Отцу удалось перехитрить Ньяла, но перечить в открытую ему не осмеливались: дважды в год старика навещали ярлы, состоящие на службе у конунга, вели с ним долгие речи, оставляли богатые подарки.

Ньяла услышали. Занесенные мечи опустились, но в ножны их никто не убирал. Старик понял: они боятся эту рыжую чужачку. Напряг память, вспомнил что-то про ярлову дочку, изувечившую гостя на пиру. Да, на тинге говорили, помнится, отец согласился выплатить виру, дело почти решилось, да только того гостя ночью задрал медведь. Люди болтали что-то о колдовстве и оборотнях, но никто не рискнул связываться с ярлом. Рагнар его звали, точно. Рагнар из Винтерхейма.

Рансу облегченно выдохнула и разжала руки. Торвейг отпустило, глаза снова стали синими, а не черными из-за расширившихся зрачков. Берсерка убрала волосы с лица, на щеке осталась кровавая полоса. Отшвырнула треснувший щит в сторону, выпрямилась, расправила плечи.