Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Но финка видела, что Торвейг едва стоит на ногах: все ее тело сотрясала дрожь, девушка побледнела. Знать, боевая ярость выбрала все силы без остатка. Куртка вспорота на боку, Рансу бросилась смотреть, дотронулась здоровой рукой – кровь. Не рана, скорее глубокий порез. И еще один, пониже локтя.

Деревенские тоже подсчитывали потери, лица их мрачнели с каждым мгновением. Халли, родственник старосты, погиб. Удар окованным краем щита пришелся ему в висок. Больше смертей не было, но поломанных костей имелось в избытке. Братьям Кнутсонам досталось не меньше прочих: лицо старшего ужасно распухло, хотя челюсть, конечно, срастется, а младший сидел на земле, силился вдохнуть, багровея от натуги: Торвейг сломала ему кадык.

Повинуясь знаку Ньяла, его опустили на землю перед берсеркой. За ее спиной стояли Бирна и ее бабка. Старуха отвернулась и сплюнула на землю. Ньял принял это на свой счет и не обиделся: еще бы бабка ему обрадовалась, когда их попросту бросили погибать… Но он же не знал! Это Кнут!

Заметив догоревший костер, Ньял вздрогнул всем телом. Глаза защипало, он провел ладонью по лбу.

– Это ведь…

– Да, – тихо сказала Бирна. – Это погребальный костер Хёгни.

Взгляд Ньяла уперся в Торвейг, та упрямо наклонила голову. Из рукава куртки текла кровь. Рансу уже потрошила свой короб, неловко управляясь одной рукой. Возникший словно из ниоткуда Орм стал ей помогать.

– Кнут! – Голос Ньяла ожег старосту, как удар бича. – За свою поганую ложь ты еще ответишь. Ты поклялся, что этих людей нет в живых!

– Не грози, – тяжело выдохнул Кнут. – Мои сыновья чуть не погибли сегодня!

– Твои сыновья и ты сам вовеки не отмоетесь от позора! – громыхнул Ньял. – Два десятка мужчин напали на одну девку и были биты! Снимайте штаны и надевайте женские платья, они вам подходят больше! И берите, пожалуй, вместо мечей вязальные крючки да прялки!

– С кого другого я спросил бы за эти слова, – злобно проскрежетал староста. – Но не вязаться же с калекой!

– У меня не ходят ноги, это верно, – вздохнул Ньял. – Но ни ума, ни чести я еще не растерял. Уйди с глаз моих, торгаш. Твоим сыновьям и тебе досталось поделом. Когда вы, недоноски, нападали толпой на одного, не думали, что нарветесь на берсерку, верно?

– Она в медведицу превращается, – тихо сказал Клепп. – Она, вот эта вот. – Парень указал на Торвейг.

Та щелкнула зубами и оскалилась в неприятной усмешке. Только что не зарычала.

– Я хочу, чтобы вы стали моими гостями. – Ньял смотрел на Торвейг. – Вы все, конечно. И ты, Бирна, и ты… – Он забыл, как кличут мальчишку. – И еще я хочу знать, как благодарить тебя, валькирия. Хочу знать, какое имя ты носишь.

– Меня зовут Торвейг Рагнарсдоттир, – начала девушка.

…значит, это про нее говорили на тинге. У ярла Рагнара только одна дочь.

– Как ты смогла одолеть… одолеть… моего сына? – Ньял с усилием проглотил комок в горле.

– Драугра, – тихо, но твердо поправила его Торвейг. – Он уже не был твоим сыном. Я и правда превращаюсь в медведицу, так случается. Оружие его не берет…

У берсерки вдруг закружилась голова, а ноги стали ватными. Захотелось сесть на землю, а еще лучше лечь и уснуть. И не просыпаться несколько суток – такая каменная навалилась усталость.

Глядя на ее бледное лицо с запавшими глазами, Ньял решил отложить дальнейшие распросы. Хёгни наконец обрел покой – и от этого было радостно и горько. Чужая девчонка сделала то, что должен был сделать Ньял: позаботилась о Бирне. И все молчали! Никто из деревенских ни словечка не сболтнул: живы, мол… пока еще живы. Правда, Ньял и его жена после смерти сына жили уединенно, гости к ним не ходили, все сторонились, словно чумных. Работница Бот, немая с рождения, и трэль Дан, взятый в плен старшим сыном Ньяла, вот и все общество. Маргит, конечно, заплачет, узнав про Хёгни. Но лучше сколь угодно ужасный конец, чем тот кошмар, в котором они прожили последние полгода. Знать бы еще, чем Ньял так прогневал богов?

Невеселая процессия двинулась к деревне. Первыми убрались люди, пришедшие со старостой. Унесли раненых и мертвого Халли. Бирна шла, постоянно оглядываясь на свой полуразрушенный дом. Мало радости она в нем видела, а вот страху натерпелась и слез пролила без счета. Рансу спешила: надо было перевязать Торвейг. Хорошо хоть кровь из рукава больше не капала.

Кресло Ньяла несли взрослые мужи. И не знали, куда девать глаза от стыда.

«Не решились бы красного петуха пустить, – лениво думала Торвейг. Мысли были вялыми, как толстые налимы в прогретой солнцем речной заводи. – От таких всего можно ожидать. Надо сказать этому старику, что я вне закона… но попозже. Когда посплю».

Ньял их не осудил. Проспавшая почти весь день Торвейг выложила ошеломленному хозяину свою историю: про смертельный поединок братьев, гибель Вигмарра, судилище во дворе Винтерхейма. Как Виглафа пытались убить, а Рансу загодя почувствовала. И как отец, ослепленный горем, сначала не верил ей. Ну и про божий суд, конечно. Как уголь прожег ладонь Рансу, а на руке Мерет остался лишь малый след…

Ньял слушал внимательно, поглаживая седую бороду. Торвейг он поверил сразу. Нет, не оттого, что воительница из Винтерхейма подарила его сыну покой. Будь девушка виновна на самом деле, она вряд ли бы сказала, что изгнана, может, назвалась бы чужим именем… хотя затеряться рыжей берсерке будет сложно, уж больно приметная. И еще Ньял поверил в рассказанную историю, потому что равнодушная и жестокая братоубийца вряд ли вступится за двух никому не нужных женщин и мальчика.

– В Рогаланде был некогда Эгиль, кузнец. Слышала о таком?

– Да. – Торвейг осторожно кивнула. И вдруг заулыбалась неизвестно чему. – Эгиль раньше ходил на корабле моего отца. Он потерял ногу в бою.

– Знаю. – Ньял тоже усмехнулся. – Он живой еще, старый хрен?

– Нет, умер. В том году.

Ньял вздохнул, повесил голову. Да, от Эгиля давно вестей не передавали.

– До твоего отца Эгиль был в хирде у ярла Асбьёрна Полуэста, который сейчас пьет хмельной мед за столом у Всеотца. Там мы и сдружились, крепко. Мальчишкой Эгиль попал в плен, его продали во дворец какого-то восточного владыки. Он и по молодости был не особенно разговорчив, ничего о себе не говорил, а может, просто не помнил… – Ньял сплел тонкие узловатые пальцы.

Торвейг начала терять терпение: почему они вдруг говорят об отце Торгрима? Какое отношение он имеет к произошедшему?

Оказалось, имеет. Ньял бы не стал спрашивать просто так, из желания вспомнить старого друга.

– Эгиль кое-чему выучился в плену. Один раз схватился за раскаленную докрасна кочергу и лишь посмеялся, глядя на наши рожи. Он