Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

– Я однажды приду за тобой, – спокойно сказала Торвейг, глядя прямо в зеленые очи. – Я убью тебя, Мерет.

Дочь Сигвата передернула плечами, лицо ее выразило сочуствие.

– Я и знать тебя не знаю, девица.

Потом скальды сложат песни о суде богов в Винтерхейме. Там Торвейг будет обращаться в медведицу и призывать на голову соперницы немыслимые кары, а колдунья-финка сплетет страшное заклятие. Но красавице Мерет, лебеди белой, оно не повредит.

Торвейг заботливо укутала обмякшую финку в плащ, перехватила поудобнее и пошла к воротам не оглядываясь. Душившая ее ярость испарилась, как утренняя роса. Торвейг силилась понять, как могло случиться, что боги оправдали лживую дрянь Мерет, а ей самой теперь уходить… куда?

– Торвейг!

Голос Сигвата. Этому чего еще надо?

Вместе с ярлом Торвейг догоняли пятеро его воинов. Рагнар и Олаф шли за ними.

– Я не запросил виры с тебя и твоего отца. Но эта финка тоже свидетельствовала против моей дочери. И она должна быть наказана!

Торвейг ощерила зубы в усмешке. Ей и вправду было почти весело.

– Оставить Рансу? Что ж…

Девушка бережно уложила подругу в снег. Финке было худо. Даже через синяки, испятнавшие ее лицо, было видно, какая Рансу бледная.

Торвейг выпрямилась, откинула волосы за спину, лицо ее разгорелось.

– Идите возьмите!

Два года назад в этом же самом дворе Торвейг стала берсеркой. Девчонка голыми руками раскидала в стороны здоровенных мужиков, переломала им кости. Сейчас она тоже была безоружной, но, пожалуй, еще опаснее, даром, что ли, воинскую науку превзошла.

Торгрим-кузнец вышел вперед, встал рядом с рыжей дочерью Рагнара. Рукоять топора перекочевала из его ладони в ладонь Торвейг, та мельком глянула.

– Оплетку заменил?

– Ну.

Берсерка крутанула топором над головой, лезвие со свистом рассекло воздух.

– Кто первый?!

Желающих не было. Рагнар с Оттаром обнажили мечи, встали справа от Торвейг.

– Ты знаешь закон, ярл. – Властным взмахом руки Гудред расчистил себе дорогу. – Торвейг изгнана из Винтерхейма!

– Полчаса еще не истекли. – Рагнар ощерился совсем как Торвейг. – Если кто-то хочет забрать у моей дочери эту несчастную финку… что ж, пусть попытается. Я потом покажу, где земля помягче, чтобы могилу выкопать.

Сигват-ярл резко развернулся и пошел прочь.

Торвейг приладила топор к поясу, наклонилась было к Рансу, Торгрим перенял обмякшее тело финки.

– Помогу.

– Ты сам еле на ногах стоишь, – усмехнулась Торвейг. – Где твоя сила, кузнец?

– А ты вообще вне закона, – огрызнулся парень. Поднял легонькую Рансу, понес.

У тесаных ворот оба остановились. Торгрим замялся. Пошарил в поясе, вытащил золотую монету. Ту самую.

– Держи.

– Нет. – Торвейг мотнула головой.

– Я очень виноват перед тобой, Торвейг.

– Чем же ты провинился? Что скрутил меня на поляне?

– Если бы, – вздохнул парень.

Торвейг только сейчас разглядела, какие синие у кузнеца глаза. Как у нее самой, у отца и братьев. Будто смотрел человек в высокое небо над горами, а оно возьми и отразись в глазах, как в зеркале.

– Возьми. Куда пойдешь?

– Туда, где есть справедливость, – не замедлила с ответом Торвейг. – А за Мерет я еще вернусь, вот увидишь. У меня будет свой корабль и воины!

Торгрим смотрел на нее со странным выражением. Берсерка протянула ему руку.

– Бывай, кузнец.

Он помедлил. В синих глазах была горечь.

– Когда ты узнаешь, что я сделал, то и знаться не захочешь.

– Как я узнаю, коли ты не говоришь?

Торгрим переступил с ноги на ногу, как застоявшийся конь.

– Бывай, медведица.

Торвейг приняла из его рук финку, подумав, взяла и монету. Чего не брать, если дают. Весь Винтерхейм смотрел ей вслед. Рагнар подошел к дочери, обнял.

– Я запру ворота. До завтра никто отсюда не выйдет.

– Думаешь, за нами погонятся?

– Всякое бывает.

– Я невиновна, отец.

Рагнар тоже смутился, как Торгрим давеча.

– Как бы то ни было, ты моя дочь, Торвейг. Плоть от плоти. Другой у меня нет… да мне другой и не надобно.

У берсерки к горлу подкатил комок, в груди стало горячо.

– Ты и правда оборотень?

– Ну, бываю иногда. – Торвейг скривила губы в усмешке. – Это не колдовство, это… я.

– Это тебе. – Рагнар протянул дочери широкие охотничьи лыжи. Добротные, смазанные жиром. Торвейг помчится быстрее ветра.

– И вот это. – В руку девушки лег туго набитый кошель.

Ворота закрылись. Вот теперь всё.

Рагнар сдержал свое слово, выставил воинов. До завтрашнего дня из Винтерхейма не выскользнет и мышь.

Ярл мог себе что угодно думать, а только у госпожи Гуннхильд особое мнение имелось. Ворота ей не открыли, конечно, но подставили руки и плечи. Перебравшись через частокол, женщина немного постояла, унимая сердцебиение. Потом поправила котомку за плечами и встала на лыжи. Сделала несколько неуклюжих шагов, потом приноровилась, побежала. Теперь и не вспомнить, когда последний раз вставала на лыжи. В девичестве еще, точно. Вместе с Силье бегали по опушке, скатывались с гор. Они с рыбацкой дочерью были молочными сестрами – мать Гуннхильд умерла родами. Кормила ее Трюд, матушка Силье, молока хватало на двоих.

Гуннхильд остановилась, вытерла вспотевший лоб. Лыжный след, оставленный Торвейг, тянулся к лесу.

– Эгей! – долетело из Винтерхейма.

Кто-то шел уже по ее следу. Женщине не было нужды приглядываться, она и так знала. Кетиль, конечно. Жених.

Гуннхильд покрутила головой: ой, лихо! Думала ли она, хозяйка Винтерхейма, уважаемая жена и счастливая мать, что все вот так обернется? Что вместо свадебного пира в ее дворе соберутся люди на тризну? Что сыну ее вместо брачного ложа достанется погребальный костер? Что второй сын тоже не станет женихом, а дочь – невестой? Торвейг теперь никому не станет невестой, она вне закона. Даже имя ее запретят упоминать… но Гуннхильд все равно будет помнить. Они с Силье вырежут на кости руны, которые сохранят Торвейг, куда бы ни лежал ее путь.

Взмыленный Кетиль обогнал Гуннхильд, пошел впереди. Идти по проторенной лыжне было легче, но женщина все равно отставала. Ловок Кетиль на лыжах бегать, спору нет. Жаль, не получилось породниться… Старый Хродмар, когда узнает о божьем суде, точно ославит их на всю округу, язык у старика острее жала стрелы. Наверняка попеняет сыну: вот, мол, кого ты хотел привести в дом.

Но сильнее сожаления о несладившихся свадьбах Гуннхильд томила вина. Не томила даже, жгла, как злая крапива. Может, будь она поласковей к дочери, ничего бы и не случилось? Торвейг не стала бы перекидываться в медведицу? Ну и что, что она берсерка, высокая и сильная? Мало, что ли, девок да баб оружие поднимает? Есть такие, что вместе с мужьями ходят на боевых кораблях. Взять девицу из Гардарики, что приехала тогда забирать Рагнарову