Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

– Предположим, Торвейг настолько злобная и порченая колдовством, что во что бы то ни стало хочет погубить брата, – продолжал Рагнар. – Да только последние три дня она просидела прикованная к столбу! Скажи, Торгрим, разве моя дочь отлучалась куда-либо?

– Нет, – уверенно ответил Торгрим. – В нужник если только, – подумав, добавил он.

В толпе засмеялись. Рыжий Олаф громко загоготал, потом осекся.

– Рансу-финка лечила Виглафа. – Рагнар возвысил голос. – Моя жена говорит, что без ее помощи он бы умер. Рансу подняла тревогу сейчас. Рансу безмерно предана моей дочери, это все знают.

– Ты хочешь сказать, Рагнар Рагнарссон…

– Я скажу! – громыхнул ярл. – Моя дочь невиновна! Мерет лжет! Не знаю, правда, с какой целью…

– Это клевета! – взвился Сигват. – Ты, Рагнар, воин доблестный, но дальше своего носа не видишь! Или это горе помутило твой рассудок? Я, пожалуй, забуду это оскорбление и не спрошу с тебя виры за обиду…

– Виры? – Рагнар усмехнулся. – А ты спроси, Сигват! Ты же добрый купец!

– Атли Камнелом спросил. – Сигват прищурился. – На тинге, помнишь? И что с ним стало?

Вопреки ожиданиям ярла, Рагнар не смутился, а обрадовался.

– Что ж, поговорим про Атли. Многие из вас знают Бьярни-охотника из Рогаланда. Бьярни уже стар, но никто не сравнится с ним в умении читать звериные следы. И никто не охотился на медведей лучше, чем Бьярни.

Гудред согласно кивнул: это было правдой. Он чуть ли не единственный помнил, что от рождения старый охотник получил имя Хаук. Бьярни, то есть «медвежонком», его прозвали в четырнадцать лет, когда парень выследил и убил матерого шатуна, заломавшего перед тем мужчину и женщину, опрометчиво заночевавших в лесу.

– После гибели Атли Бьярни-охотник говорил со мной. – Рагнар покосился на Сигвата. – Есть свидетели, тот же Кетиль, сын Хродмара, он был там. И еще две дюжины человек. Бьярни сказал, что внимательно рассмотрел следы. Они показались ему подозрительными, но он сам не сразу понял почему…

Рагнар сделал паузу. Толпа затихла. Многие были на том тинге. Ужасную гибель Атли обсуждали до весны.

– Бьярни сказал, – продолжил ярл, – что в тех краях отродясь не было медведей. И еще сказал, что похоже, будто от тела Атли отходил не медведь, а человек на медвежьих лапах.

– И твой сын, Вигмарр, немедленно обвинил сестру! – встрял Сигват. – Было?

– Было, – согласился Рагнар. – Только вот тебя, сосед, я на тинге не видел.

– Люди передали, – отмолвил Сигват.

– Вигмарр был пьян, – вмешался молчавший доселе Кетиль. – Он пил не просыхая почти двое суток!

Гудред тяжело вздохнул. Он трижды был свидетелем на божьем суде: когда стороны не могут договориться, а исход дела не ясен, испрашивают волю богов. Разводят огонь, кладут туда железо, раскаляют докрасна. Обвинитель и обвиняемый берут его в руки и несут. Три, пять, десять шагов. Через несколько дней смотрят на раны: у кого быстрее заживает, тот и прав. Ну, или там камни из кипятка доставать. Говорят, русы тоже так делают.

– Скажи, Торгрим, – Рагнар оборотился к молодому кузнецу, – мог бы ты выковать, скажем, медвежьи когти?

– Мог бы. – Торгрим не замедлил с ответом. – Если нужно, чего не выковать?

– Видишь, Гудред, он мог бы. А теперь представь, что на Атли напал не зверь, а человек. Убил его, а потом разодрал железными когтями, чтобы было похоже на медведя.

Сигват засмеялся.

– Если бы такое слово сказал скальд на пиру, я одарил бы его серебром. Рагнар, кому нужна была смерть Атли?

– Не знаю, – пожал плечами ярл Винтерхейма. – Может, тому, кто хотел убить моего сына? Как по-твоему?

– Итак. – Гудред-судья взмахнул рукой, призывая всех к молчанию. – Мерет и отец ее, Сигват-ярл, обвиняют Торвейг из Винтерхейма в убийстве братьев… то есть брата. Ярл Рагнар Рагнарссон уверен в невиновности дочери – а значит, Мерет лжет. Так?

– Так, – согласился Рагнар.

Сигват молча наклонил голову.

– Мне прискорбно это слышать. – Гудред нервно провел рукой по бороде. – Я предлагаю вам кончить дело миром.

– Нет! – Ярлы проявили завидное единодушие.

– Что ж… – Судья вновь дернул себя за бороду. – Тогда пусть судят боги. Я не знаю, кто из вас прав. Ты, Сигват-ярл, можешь выставить на божий суд кого пожелаешь…

– Я. – Мерет выдвинулась из-за плеча отца. – Я сама. Я… так любила Виглафа… то есть люблю. И по-прежнему остаюсь его невестой. Несмотря на злые наветы.

Люди замолчали. Никто не ожидал, что Мерет, такая нежная и красивая, не станет искать себе защитника. Рагнар хотел было сказать, что будет очистником дочери, но будто споткнулся, глядя в ясные зеленые глаза дочери Сигвата. Помедлил.

– Ты, Торвейг, тоже вправе…

Торвейг всем телом развернулась к судье, открыла было рот сказать, что никакие защитники ей не нужны… но ее опередила маленькая финка.

– Я постою за Торвейг, дочь Рагнара. – Рансу улыбнулась разбитыми губами. – Железо подниму, или что там нужно?

– Нет! – Торвейг рванулась вперед. – Я сама!

– Слово сказано, Торвейг, его все слышали, – вздохнул Гудред-судья. – Рансу и Мерет на рассвете ждет божий суд.

Он был раздосадован: тягаться друг с другом будут не здоровенные мужики, воины, которым стойко положено переносить боль, а девицы. Про такое в Рогаланде и не слыхивали. Одна ярлова дочка и красавица, каких поискать. Глянь, и не боится совсем, смотрит спокойно. Вторая – тощая финка, по слухам, ведьма. Рассчитывает на свое колдовство? Не больно-то оно ей помогало до сей поры, вон как рожу расквасили. И кто из них все-таки прав?

Отцы тоже хороши: на лицах Рагнара и Сигвата застыло одинаково недоуменное выражение. Такой поворот кого хочешь озадачит.

Люди стали устраиваться на ночлег.

С Торвейг сняли оковы и позволили вернуться в дом. Девушки чуть ли не бегом бросились в покои Гуннхильд. Виглаф по-прежнему находился в забытьи, но дышал ровно. И бледность его уже не была восковой, и глаза не западали так страшно. Гуннхильд сидела в головах у сына, уронив руки на колени.

– Матушка…

Гуннхильд подняла голову, но посмотрела на Рансу. Слабо улыбнулась.

– Я до сих пор не поблагодарила тебя. Возьми! – Она порывисто начала снимать с рук дорогие кольца. – Держи!

Рансу приняла с поклоном, связала золото в опрятный узелок и положила в кожаную сумку на поясе. Носить кольца она, конечно, не будет, шаманке такое не пристало. Но от благодарности достойной и знатной женщины отказываться грех.

– Как ты поняла, что эти ублюдки пришли за моим сыном?

Финка пожала плечами. Она несколько раз пыталась объяснить Торвейг, но так и не смогла. Просто сердце сбивается с ритма, когда рядом маячит беда. В такие моменты нужно останавливаться и слушать духов. Они подскажут, кому грозит опасность. Рансу и слушала.

– Торвейг. – Гуннхильд поднялась и заключила дочь в объятия, поцеловала в лоб,