Хроники пепельной весны. Магма ведьм - Анна Альфредовна Старобинец

Разве что искать захоронение мертвых чудовищ.

– Сокрытый народ – это ересь, – опасливо сказал староста. – Разве нет, пастырь?

– Мой долг – проверить все версии.

Чен осенил себя яблочным кругом, извлек из кармана маленькую позолоченную иконку-оберег и сжал в пальцах.

– Я все думаю про иконописца Густава и его изуродованное лицо. – Игумен бросил взгляд на иконку. – Ты слыхал, что неупокоенным злым близнецам стирают лицо, когда Сокрытый народ забирает их из могилы к себе?

Чен три раза перекружил себя яблочным кругом и чуть слышно пробормотал:

– Снова ересь… Ты пугаешь меня, пастырь Кай. Не пристало служителю Церкви верить в безродные суеверия!..

– Что ж, согласен, – кивнул игумен. – Давай уберем из этого суеверия мистику и оставим только сугубо реалистичную, прагматичную составляющую. Если мы предположим, что некая скрытая, обособленно живущая в подземельях группа людей существует и что некоторые, пусть не воскресшие, а просто уцелевшие дети, бездушные близнецы, иногда попадают в эту группу, разве не было бы логично уродовать лица близнецов до неузнаваемости? Чтобы в случае выхода таких близнецов на поверхность их полнейшее сходство с проживающими в окрестностях людьми было незаметно? Не таков ли наш иконописец Густав?

Слезящиеся глаза старосты Чена изумленно выпучились, будто перестали помещаться в слишком узких глазницах.

– Что такое ты говоришь, пастырь?! Густав – благочестивый и порядочный человек! Я давно веду с ним дела и доверяю ему всецело. А лица он лишился по вине алхимика Альвара.

– А имелся ли у алхимика Альвара при рождении бездушный близнец?

– Да, близнец у алхимика был, но… Пастырь Кай! – Смысл вопроса с некоторым опозданием дошел до старосты Чена. – Ты считаешь, что Густав – близнец алхимика?!

– Просто версия, – покраснев, сказал Кай.

– Совершенно исключено. Густав – полная противоположность алхимика Альвара. Тот был дерзким, неверующим богоотступником, а иконописец богобоязнен, живет отшельником и всецело посвящает себя служению Великому Джи. Он всем сердцем ненавидит алхимика.

– Люди, схожие внешне, необязательно совпадают характерами, – парировал Кай. – Может, Густав потому и ненавидит алхимика, что алхимик его затмил? Что, если безликий иконописец, добывающий крупицы золота из руды, завидует славе брата, который, говорят, мог превратить в золото простой камень?

– Бездушный близнец алхимика Альвара был похоронен во младенчестве по всем правилам и по сей день пребывает на Кладбище бездушных в Чистых Холмах, – отчеканил Чен. – Я в этом твердо уверен. Впрочем, ты волен провести еще одну эксгумацию, пастырь.

– Для начала я бы хотел еще раз побеседовать с Густавом. Где его дом?

– Я не знаю, пастырь. – Вид у Чена стал виноватый. – Густав – затворник, никто не знает, где он живет.

– Как же ты его призываешь, когда тебе нужно что-то позолотить?

– Я не властен его призвать. Он выходит из уединения сам, когда считает нужным, и в такие дни всегда бывает на Черном рынке.

Кай внимательно взглянул на старосту Чена:

– Ты чего-то недоговариваешь.

Чен смущенно помолчал, потом неуверенно произнес:

– Это вовсе не имеет отношения к делу. Просто… есть еще кое-что насчет алхимика Альвара и его близнеца. Раньше я ни за что не стал бы тебе рассказывать. Но теперь, после того, что епископ сотворил с моей Леей… Мне плевать на его репутацию.

– О чем ты?

– Говорят, алхимик Альвар и его бездушный близнец рождены были ведьмой Эленой от епископа Сванура. Он тогда еще был молодым игуменом, а Элена работала в его доме служанкой. Он сношался с ней с большим удовольствием, а потом, когда она ему надоела, обвинил ее в ведьмовстве и с не меньшим удовольствием стал пытать. Для того чтобы получить повышение в сане, служителю Церкви необходимо раскрыть дело о ведьме. Вот Элена и стала сначала его первой женщиной, а потом его первой ведьмой. Это именно она вдохновила Сванура на написание «Магмы ведьм». Так что, можно сказать, он обязан ей своей церковной карьерой.

– То есть ты полагаешь, что Элена была невиновна? – заинтересовался игумен. – И что Сванур обвинил ее в колдовстве только ради повышения в сане?

– Нет, конечно, господь с тобой, пастырь! – Чен так рьяно замахал руками и замотал головой, что его гнедой мур испуганно зашарахался из стороны в сторону, тычась усиками в сугробы. – Ну конечно же, она была ведьмой!

– Но тогда почему ты считаешь, что эта история портит епископу репутацию?

– Так ведь именно потому и считаю, пастырь! Ну ты сам посуди: не пристало ведь служителю Церкви сношаться с ведьмами. А Сванур это делает раз за разом – сначала Элена, теперь вот Анна, наверняка и другие были. Да к тому же эти ведьмы еще и рожают от него бездушных колдунов и чудовищ.

– Да, похоже, епископ предпочитает женщин определенного типа, – усмехнулся игумен, рассеянно оглядывая Смертоносный Холм, который они огибали по кромке болота.

– По решению Сванура ведьму Элену сожгли, когда Альвару было два года.

– В таком случае у алхимика был серьезный мотив ненавидеть епископа, равно как и… – Кай осекся на полуслове.

С восточной стороны холма, у самого основания склона, он заметил участок, отчетливо выделявшийся на общем фоне. Ледяная черная корка здесь была содрана, как болячка с зажившей раны, а обнажившееся содержимое «раны» казалось противоестественно рыхлым. Старый снег, спрессованный черным льдом, снег, лежавший неподвижно годами, – он выглядит по-другому. Этот же снег был точно оскверненный, потревоженный прах. Его явно раскололи, раскопали, расковыряли, извлекли с законного места, а потом засыпали обратно, неряшливо и небрежно.

Усики Обсидиана, трепеща, потянулись в направлении необычной прогалины, на секунду замерли и резко отпрянули, почуяв неладное. Оба мура попятились, кося на хозяев измазанными в грязи фасеточными глазами.

Кай и староста спешились, вынули из свертков со снаряжением, пристегнутых к броне муров, лопаты и ледорубы и принялись копать.

Ледорубы поначалу не пригодились – снег был мягким, рассыпчатым, как будто уже заранее сдавшимся на волю старосты и игумена. В сером месиве иногда попадались блестящие черные ледяные осколки, которые Кай чуть было не принял за кусочки вулканического обсидиана. Когда края ямы дошли им до пояса, лопаты уткнулись в твердое. Кай присел на корточки и начал расчищать дно руками. Под податливым рыхлым снегом обнажился древний и плотный, вероятно, на сотни метров вниз уходивший лед. Кай водил ладонями по темной поверхности, напоминавшей круп его мура – тот же цвет, тот же матовый блеск, та же гладкость, – а потом вдруг наткнулся на что-то шершавое, острое, совершенно неуместное в этой ледяной скользкой глади; вероятно, осколок застывшей лавы. Игумен отдернул руку. Кожа на