Фантастика 2026-158 - Максим Арх

- Если мы сейчас уедем, - на просьбу жены на время покинуть Санкт – Петербург, ответил Пушкин, - в обществе скажут, что нам нечем ответить на сплетни, а я трусливо с тобой бежал, чтобы хоть так разорвать вашу связь с этим господином. Да и наши дети они такие маленькие и могут не выдержать зимней дороги,

С утра квартиру еще не протопили, в комнатах было холодно.Наташа Пушкина глядя на вставшего с ложа мужа невольно улыбнулась, в длинной теплой ночной рубашке, обутый в домашние теплые туфли, он был похож не на поэта, а на уже немолодого провинциального помещика, озабоченного выплатам по залогу на имение и видами на урожай.

- Тогда давай хоть прекратим выезжать под предлогом моей или твоей болезни, - предложила она,

- Если «заболеешь» ты, то скажут, что ты слегла от страданий по разлуке со своим «рыцарем»,

- Если «заболею» я, то скажут, что я боюсь встречи с этим ничтожеством, - глядя в окно на тяжелое рассветное утро грустно говорил Пушкин,

- В обществе почти никто не верит в твою верность, - зло продолжил говорить поэт - все эти светские сплетники ненавидят чистоту, они любят грязь, чтобы как свиньи валяться в ней самим и с наслаждением вывалять в ней других,

- Но у меня достанет сил, - непреклонными жестким тоном говорил Пушкин, - чтобы защитить твою и свою честь,

Утром 13 января 1837 года в спальне своей квартиры Александр Сергеевич Пушкин уже не был похож на мирного помещика, он говорил как муж готовый выйти на защиту своей семьи.

Александр Сергеевич и Наталья Николаевна Пушкины бросили вызов судьбе, в январе 1837 года они продолжили выезжать в свет.

14 января 1837 года на званом обеде у графа Строганова, кроме множества приглашенных присутствовали Александр Сергеевич и Наталья Николаевна, Дантес с супругой, Геккерн «отец». В присутствии гостей барон Геккерн «отец», грассируя с лицемерным участием на французском языке улыбаясь говорил Пушкину:

- Мой друг, ну уж теперь когда поведение моего сына совершенно объяснилась, полагаю вы станете не только примерными родственниками, но и добрыми друзьями,

Обращение: «Мой друг» в устах старого напудренного развратника гомосексуалиста прозвучало отвратительно.

- С такими как вы и ваш «возлюбленный сын», я не желаю иметь никаких отношений, - вызывающе громко ответил Александр Сергеевич,

Со скорбной миной «видит бог я делаю, что могу, для примирения» Геккерн «отец» отошел от поэта.

Слышавшие это разговор гости переглянусь и воспитанно заговорили на нейтральный темы, обсуждая придворные новости.

А Дантес и далее при каждой встрече у общих знакомых в обществе нагло и открыто продолжал ухаживать за женой Пушкина[7]. Он хотел показать обществу, что ничуть не боится этого «рогоносца», своим вызывающим поведением Геккерн «сын» пытался пресечь пока еще немногочисленные рассказы о том, что он уклонился от дуэли, спрятавшись за юбку тогда еще мадмуазель Гончаровой, а теперь его законной жены баронессы Геккерн. «Возлюбленный сын» посланника королевства Нидерланды всем своим поведением провоцировал Александра Сергеевича на ответные действия, старясь вынудить его нарушить слово данное Императору, а себя выставить благородной жертвой необузданной ревности поэта.

В третьем тысячелетии после обеда Наталья Николаевна ушла в спальню отдохнуть, а Пушкин отправился на прогулку подышать свежим воздухом. Из соседнего дома неизвестный ему голос надрывая струны своей души хрипло пел:

Рвусь из сил и из всех сухожилий,

Но сегодня - опять, как вчера,-

Обложили меня, обложили,

Гонят весело на номера[8].

Остановившись и слушая песню Пушкин вздрогнул, его в январе 1837 года также затравили, обложили клеветой и гнали под выстрел.

В третьем тысячелетии в полусумраке зашторенной спальни Наталья Николаевна никак не могла заснуть, тревога сжимала сердце, она воспоминаниями Натальи Пушкиной заново проживала январские дни 1837 года.

Как женщина она чувствовала, что этот фат ее не то что не любит, а просто ненавидит, что он с удовольствием компрометирует ее своим нарочито назойливым вниманием. Сестра Катя-баронесса Геккерн ее ревнует, сестра Александра раздражена, дети непоседливы. Муж хоть доверял ей и не подвергал сомнению ее верность, но из-за сплетен и наглого внимания Дантеса к его жене был на грани очередного нервного срыва. Но как бы там не было на светские праздники января 1837 года она выходила с гордо поднятой головой[9] болью в сердце и смятением в душе.

23 января 1837 года на балу у Воронцовых-Дашковых где собирался весь цвет высшего общества Санкт-Петербурга внимание Дантеса к Наталье Пушкиной из назойливого переросло в откровенное публичное неприличное хамство.

В присутствии других гостей он чуть наклонившись к Пушкиной интимно понизив голос, но так чтобы его слова были слышны другим, сказал: «Je sais ma intenant que votre cor est plus beau qus celui de ma femme»[10]. Явно намекая всем, кто слышал его пошлый каламбур, о своем знании интимных тайн Пушкиной. Даже теперь в третьем тысячелетии в воспоминаниях Наталья Николаевна испытала отвращение к этому хаму, а тогда на балу 23 ноября 1837 года она вздрогнула и беспомощно оглянулась, заметив ее движение к ней поспешил Пушкин.

- Мне что-то нехорошо, - тихо сказала бледная Наташа мужу, - поедем домой,

- Хорошо, - согласился Александр Сергеевич и осматривая зал, чтобы подойти попрощаться с хозяевами, заметил Дантеса, тот от совершенной подлости довольно улыбался.

От ненависти к этому хаму, у Пушкина закружилась голова.

Чета Пушкиных покинула бал. В карете расстроенная Наташа нервно вздрагивая рассказала мужу о поведении и словах Дантеса.

В третьем тысячелетии сжав челюсти стоя на улице и слушая хрипловатый голос поэта другой эпохи:

Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,

Кровь на снегу — и пятна красные флажков[11].

Пушкин как и в девятнадцатом веке чувствовал: выбор был прост или вызов на дуэль; или быть в глазах общества посмешищем и презренным рогоносцем.

В девятнадцатом веке русский поэт Александр Сергеевич Пушкин сделал свой выбор. В третьем тысячелетии зная, чем всё окончилось, поэт понимал другое решение он принять не мог.

Утром 26 января 1837 года Пушкин написал барону Геккерну «отцу»:

«Господин барон! Позвольте мне изложить вкратце все случившееся. Поведение вашего сына было мне давно известно, и я не мог остаться равнодушным. Я довольствовался ролью наблюдателя, готовый взяться за дело, когда почту за нужное. Случай, который во всякую другую минуту был бы мне очень неприятным,