Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

троим грозил трибунал: в поисках очередной порции морфия, они убили полкового аптекаря вместе с обоими подручными и разгромили лазарет. Одному богу известно, как им удалось уйти от ареста. Вероятно, в то же время полк был поднят по тревоге, и всем троим удалось затеряться в суматохе. Позор был неслыханный…

Однако тогдашний лэрд Шарпсворд, отец Стюарта, был человеком практичным. Он не собирался проверять, сумеет ли наследник самостоятельно сгрести в кучу свою жалкую жизнь, и уж тем более не собирался предоставлять Стюарту новых шансов обгадить семейный герб. Вдобавок, прадед был замешан в кое-каких торговых махинациях с оружием и не рвался попадать под увеличительное стекло властей. Словом, он отправил невестку вместе с ребенком в Америку, запер в поместье всех троих наркоманов и принялся за их лечение.

Судя по дневникам, которые прадед вел с душой и огоньком, методы его были далеки от нынешней крахмальной гуманности. О возвращении Стюарта домой никто так и не узнал – все трое по сей день числятся пропавшими без вести на полях Первой Мировой войны.

Однако, спустя почти тридцать лет, мой отец Гектор Шарп вернулся из Америки в родовое гнездо. Он с изумлением узнал, что непутевый родитель и оба его соратника живы, более того, они давно излечились от пагубного пристрастия.

А все было просто: старик Шарп лишил их большей части благ цивилизации и "лечил" тяжелым трудом. Наследный лэрд пахал землю, чистил конюшню и пас овец, вместо тонкого хлопка и немецкого сукна носил холщовую рубаху и котт из валяной шерсти, забыл о белом хлебе, а за неусердие вовсе лишался пищи. Прислуге было строго запрещено помогать троим олухам, делиться с ними едой или как-то еще облегчать их участь.

Первое время недавние вояки пытались бунтовать, но старик Шарп не гнушался ни банального мордобоя, ни угроз винтовкой. Полтора года спустя все трое были здоровыми людьми, а Стюарт с неожиданной стороны проявил свой упрямый нрав и назло отцу усовершенствовал грубые орудия труда для облегчения работы.

Вдобавок, к возвращению Гектора из Америки оба отцовских однополчанина уже давно были семейными людьми и вполне процветали в своих праведных трудах. М-да…

Пастор сделал паузу, рассеянно выбивая трубку, и Мэгги затаилась, словно мышь за печью, опасаясь неосторожным движением оборвать нить этого неспешного повествования. Но Шарп сунул трубку в карман, запахнул плотнее плащ и продолжал:

– Старый лэрд всего лишь хотел вразумить сына, и так уже понаделавшего прорех в родовой чести. Но на Гектора история болезни и исцеления отца произвела ошеломительное впечатление. Он к тому времени закончил исторический факультет университета Джорджии, но питал большую страсть к психоанализу, мода на который набирала обороты. В родных же горах Гектора посетило вдохновение. Он загорелся идеей провести эксперимент, повторяющий идею деда: поместить некую, как сейчас говорят, контрольную группу в полную изоляцию горного поместья и поставить перед необходимостью жить без благ внешнего мира и достижений современной цивилизации. То есть, основать в Шарпсворд-холле уединенный островок иной эпохи. Он желал узнать, получится ли у него в таких условиях выстроить совершенно гармоничное общество, защищенное от вредоносного влияния и соблазнов слишком быстро меняющегося мира. В своих записях – а они отлично сохранились – Гектор подробно говорил о том, что надеялся разработать оригинальную систему реабилитации наркоманов и терапии для трудновоспитуемых подростков.

В качестве временного отрезка Гектор выбрал шестнадцатый век, уже достаточно просвещенный и оснащенный, но еще не обжившийся заокеанскими гостинцами, на которые были так щедры последующие столетия. В качестве же подопытной группы он взял детей-сирот, податливость чьих еще не пропеченных душ делала эксперимент куда проще.

Набрать несколько десятков горемык не составило никакого труда: в обглоданной войной Европе, на фоне недавней финансовой депрессии, улицы больших городов были полны изголодавшейся, озлобленной, отчаявшейся, никому не нужной детворы. Понемногу, малыми группками, Гектор свез в Шарпсворд-холл полсотни детей и занялся их воспитанием. Именно тогда наше родовое поместье впервые стало называться Приютом…

В голосе пастора прозвучало такое щемящее тепло, что у Мэгги впервые мелькнула мысль о подлинном значении слова "приют", всегда ассоциировавшегося у нее с безысходным одиночеством и отверженностью. Шарп же говорил дальше:

– Отец поздно женился, ему было не до этого. Я порой удивляюсь, как вообще его занесло к алтарю. Два года спустя родился я, а через несколько лет – мой брат Мэтью, будущий отец Гордона. Мы росли вместе со всеми и были такими же ребятишками эпохи Великих открытий. Я не знаю, когда отец собирался сказать нам об эксперименте, но нам и в голову не приходило, что мы живем на пятьсот лет позади всего мира. У нас были четверо домашних учителей, но они тоже не обсуждали это с нами. Кстати, все четверо остались в поместье и закончили здесь свои дни.

Не чтобы от нас скрывали внешний мир – мы просто не интересовались им в детстве, нам хватало нашего собственного. Наша мать же была мечтательной особой, слишком увлеченной книгами и разведением голубей, чтоб вмешиваться в работу отца. Когда мне было двенадцать, с нею случился выкидыш, которого она не перенесла.

Мы с Мэттом очень тяжело переживали смерть мамы, а отец едва заметил ее. Даже на отпевании он простоял не до конца – ему нужно было встретиться с плотником, которому он заказал два ткацких станка, точные реплики позднего Средневековья.

С тех пор я больше не мог относиться к отцу по-прежнему. Моей единственной и настоящей семьей стали те, с кем я рос. Они оплакивали мою мать вместе со мной, они не оставляли нас с Мэттом одних, они заботились о нас, тогда как отец за своими хлопотами неделями мог ни разу не вспомнить о нашем существовании. А хуже всего нам было от того, что мы чувствовали – он не любил Приют. Наше старое родное поместье так и осталось его огромной экспериментальной лабораторией. Для нас это был дом, братья и сестры. А для него – кукольный театр, где он стремился к максимально совершенному реквизиту и возможно лучшей постановке.

А однажды отец привез фотографа… Эксперимент требовал документирования. Неделю этот хлыщ шатался по нашему дому, везде совал нос и ухмылялся, называя мою семью то "шотландскими дикарями", то "деревенской ярмаркой". На девятый день он уехал, а к вечеру оказалось, что с ним сбежала одна из наших девушек, которой он наплел о чудесах внешнего мира пуще чертовой Шехерезады. Той же ночью мы с Мэттом нагнали их на тракте, избили мерзавца до беспамятства и привезли Грейс обратно. Средневековые подростки, знаете ли, суровые