Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

грамма воображения, чтоб поверить: всего-то недавно с грехом пополам нанесена на карту Америка, и костры Инквизиции пылают по всей Европе, и в Британии свирепствует неистовая Мария Католичка, и еще не открыт пенициллин…

Чья-то ладонь коснулась плеча, и Мэг вздрогнула, вдруг выныривая из душащей стремнины своего потрясения. Пастор Шарп, уже облаченный в кем-то поданную серую сутану, кивнул на бурлящий в воротах человеческий клубок:

– Как мало нужно для счастья, сестра. Всего лишь непутевый кузен, вернувшийся из-за последнего порога.

– Как… как все это? Почему? – бестолково прошептала в ответ Мэг, а пастор покачал головой:

– Не беспокойтесь, сестра, вы в здравом уме, и ваш родной век в целости и сохранности смердит и непотребствует прямо там, за Мостом. Но Шарпсворд-холл стоит вне вашего привычного мира.

Мэг ошеломленно повела головой:

– Но… это же невозможно. Неслыханно.

А пастор спокойно взял ее под руку:

– Сестра, одеяло способно согреть вас, даже если вы ни разу не слышали о термодинамике. Также и этот дом готов радушно принять вас, даже если вы не понимаете его законов. Не трудите сейчас ни ума, ни души. Вы во всем разберетесь еще до рассвета, обещаю вам. А сейчас пойдемте, вы совсем продрогли.

***

Мэгги не заметила, как закончился этот бесконечный и немыслимый день. Темнота принесла с собой пронзительный горный холод, и луна взошла на внезапно очистившемся к ночи небе, яркая и студеная, будто примерзшая к небосводу и готовая разлететься звонким хрустальным рисом.

Поместье погрузилось в тишину, только ворчание собак доносилось от ворот, где-то фыркали кони, да из темноты прорывалось порой простуженное уханье филина.

Но Мэг не спалось. Она вообще не могла себе представить, что еще когда-нибудь сможет заснуть. От выпитого виски слегка горело лицо. Голова была переполнена, битком набита прошедшими сутками, мысли теснились в ней, давя друг друга и карабкаясь по спинам и головам, как узники, запертые в трюме тонущего корабля.

Еще утром, едва занялся рассвет, она пила кофе на обычной заправке, зевая и дрожа от холода. Доктор Клоди, небритый и невыспавшийся, сердито щелкал фасонной зажигалкой, пытаясь прикурить, и бубнил что-то о паршивом бензине.

Сколько времени прошло? Пятнадцать часов? Пятьсот лет? И вот Невидимка мертв. А сама она стоит на крытой галерее у входа в восточную башню и также мелко дрожит, кутаясь разом в два плаща: свой, до сих пор хранящий запах ее комнаты и средства для ручной стирки, и Гордона – из грубой шерсти ручной выделки, с вышитым у горла вензелем "Г. Д. Ш."

…Ее приняли сразу. Без тени настороженности, без удивления, словно уже ждали. Ее джинсы и свитер остались там, в комнате с узким стрельчатым окном, очагом и жесткой кроватью, где ее тут же устроили на ночлег. Кудрявая девчушка лет семнадцати, церемонно представившаяся Гвендолиной Шарп, окружила гостью такой заботой, что Мэг до сих пор было неловко. Всплескивая руками и скороговоркой лопоча на неизменной мешанине гэльского и среднеанглийского, Гвен споро приволокла лоханку подогретой воды для умывания, обрядила Мэг в собственную холщовую камизу и домотканое серое платье, сноровисто помогла надеть чепец и отступила назад, оглядывая гостью с нескрываемым восхищением:

– Хороша, будто ангел Божий, – констатировала она, – а то что ж оно такое – в портах шастать, словно мальчуган! Да ты сама посмотри!

Мэгги подошла к старинному зеркалу в резной раме и долго молча смотрела в собственные ошалелые глаза, глядящие из тусклой, потемневшей от времени глубины, будто с гравюры. Вот, оказывается, что делает одежду настоящей. Не правильная выкройка, не узор из энциклопедии, не ручные швы…

Эта камиза пахла полынью и щелоком, кромки широких рукавов были практично оснащены завязками. Порядком застиранное платье махрилось по подолу, тесноватый корсаж пришлось зашнуровать свободней. Чепец был так бел, каким полотно становится только от сушки на солнце и ветру. Поношенная, затрапезная одежда, слишком честная, чтоб заботиться о ее правдоподобии.

А Гвен вдруг шагнула к ней и ласково огладила по плечу мозолистой ладонью:

– Ты не горюй, Мэгги, – шепнула она, – теперь все на лад пойдет. Денек потоскуешь, другой, а там сердцем и отогреешься, обещаю. Вот увидишь!

И снова, как тогда, в больничной палате, Мэг не поняла подлинного смысла сказанного, но отчего-то эти слова показались ей совершенно правильными и единственно уместными.

А потом ее позвали к ужину. В трапезную, где с закопченных балок потолка свисала на цепях кованая люстра со штырями для насаживания свечей. Где в огромном камине бездымно тлел древесный уголь, а вокруг подфакельников на стенах чернели кляксы копоти. Там был помост для господского стола, окруженного монументально-тяжелыми стульями, и нижний стол для прислуги с отполированными временем скамьями, и хоры для менестрелей, а над камином в металлических скобах поблескивал частокол висящих мечей с начищенными рукоятями. Восемь портретов разных эпох смотрели с холстов над изгибом лестницы: латы, камзолы, клетчатые пледы, неизменные золотисто-зеленые глаза, ничуть не потускневшие за века.

За нижним столом сидели дети. Не стесненные взрослыми, они оживленно переговаривались, четверо подростков следили за порядком. Мэг невольно отметила, что за детским столом никто даже не пытался бросаться хлебом или брезгливо отодвигать на край тарелки нелюбимые овощи.

Пастор усадил Мэг справа от себя, слева сидел Гордон.

Поднявшись со своего места, преподобный Шарп положил ладонь на темя племянника и вознес благодарственную молитву о его возвращении под отчий кров. Отзвучало общее "аминь", и вдруг Мэгги почувствовала, как сухая пасторская рука ложится на ее чепец:

– Братья и сестры! Мой племянник вернулся, и радость моя безмерна, – проговорил Шарп, – но с ним пришла сестра Маргарет, ухаживавшая за Гордоном на одре болезни. Она пришла оттуда, откуда мы всегда ждали только бед. Она выросла там, на другой стороне, но куда больше похожа на нас, чем на соплеменников. Она сполна познала, что такой быть чужой и отверженной. Сестра, – пастор сделал паузу, и Мэгги с содроганием подняла взгляд, – семья Шарп не любит чужаков, но никогда не отвергает своих. Помни об этом.

Была это угроза или предупреждение? Мэг не знала, но за столом поднялся одобрительный шум, и она лишь потупилась, чувствуя, как лицо загорается неровными пятнами румянца.

Это была самая скудная праздничная трапеза, за которой когда-либо сидела Мэгги. Жидкий перловый суп с морковью и брюквой, томленый с луком овес и копченая рыба – вот и весь ужин. Порции были малы, пища пресновата, но Мэг с удивлением ощутила, как сильно успела проголодаться.

А всего больше ее поразила стоящая на столе посуда: только дети ели из глиняных мисочек, взрослым подали фарфор и